Реву? Или просто вою от злости?
Эти странные звуки, которые мое сознание ловит на последнем вздохе ясности, больше похожи на какой-то рев психически больного человека в фазе полного помутнения. Я даже почти не понимаю, что делаю, когда очень зло, чуть ли не с шипением, отбиваюсь от пытающейся поднять меня на ноги матери.
Только когда она присаживается рядом и, несмотря на мои истерики, все-таки как-то умудряется крепко обнять и прижать к себе, я немного успокаиваюсь.
Слезы высыхают, хотя уже сейчас знаю, что впереди у меня долгий период восстановления от этого сокрушительного удара по самооценке.
— Алиса, пойдем торт печь? — Мама помогает мне встать на ноги, как маленькую ведет до кухни и усаживает на маленький диванчик у окна.
Я с какой-то паникой кошусь на оставленную в пепельнице гору окурков с красным следом от помады. Есть еще пара рядом, которые без характерной метки, и мама, заметив мой взгляд, быстро вытряхивает это безобразие в урну. Как будто мне по-прежнему десять лет и нужно делать вид, будто они с отцом не курят, не выпивают по праздникам и не занимаются сексом. Хотя мама, насколько я знаю, курит только в редких случаях, но какая женщина в наше время может сказать, что в ее жизни не было моментов, когда хотелось выпить, закурить и послушать шансон?
— Мам, я с ним правда не трахалась, — говорю, закрывая лицо руками. — Просто… Были некоторые интимные вещи и… В общем, я плохая дочь и я не сдержала обещание.
Она открывает — и снова закрывает холодильник.
Опирается ладонями в столешницу и какое-то время стоит так, словно мир под ее ногами шатается слишком сильно, и без дополнительной опоры никак не устоять.
Если бы ругалась или кричала, или даже отхлестала меня по щекам — я этого заслуживаю — было бы проще и понятнее. А так я словно слепну и перестаю понимать, что происходит — со мной, с моей мамой, с этим долбаным миром, который вдруг начал слишком резко менять правила игры.
— Так нельзя, Алиса, — наконец, говорит мама.
Садится за стол.
В бутылке с коньяком еще есть что-то на дне, и она разливает это в чистые стаканы. Дает один мне, а из второго молча выпивает сама. Только немного морщит нос, но одергивает руку от тарелки с закусками.
Я тоже выпиваю залпом, но закашливаюсь, потому что для меня это слишком крепко — как ни крути.
— Марк — очень тяжелый и непростой мужчина, и Мила… Она не заслуживает того, что он делает с их отношениями. Мне очень неприятно осознавать, что моя дочь, пусть и косвенно, но тоже приложила к этому руку.
Не могу удержать дурной смешок, потому что на ум приходят слова Танян — о шланге, который я дергала.
Ну да, руки я приложила как раз буквально.
Во взгляде мама осуждение, а потом она просто вздыхает.