Автор
Тугие бандажи и узкие ремни превращают ее в образ из старинных романов. Вокруг неторопливо шуршат платье и туфельки, а сердце колотится как стучат молоточки машинок на концертах ткачей. Вместо обычной двадцатипятилетней девушки перед зеркалом — фигура из книг Маргарет Митчелл, боящейся лишиться привилегий. Начало романтики оборвано как раз в середине, и каждый вздох становится напоминанием о том, что впереди еще много недоразумений и ошибок....
Я так решил, я же Марк Миллер — до хуя крутой мужик с вооооот такими Фаберже, с кучей бабла, сраный ёбарь-террорист!
Делаю жадный глоток воздуха, вдруг чувствуя себя так, словно с плеч свалилась огромная тяжеленная глыба.
Мне становится немного легче.
Еще и потому, что Бармаглоту, судя по его виду, это вступление в выяснение отношений ой как не понравилось.
— Уверена, что хотела сказать именно это? — прищуривается он.
— Уверена, что все это надо было сказать в тот же день, когда ты попытался всучить мне твой спитч про отношения за бабло. Правда думали, Марк Игоревич, что я поведусь на эту невообразимую щедрость и понесусь вприпрыжку занимать пригретое местечко? Прекращайте спать с дурами, Бармаглотище — вы от этого тупеете.
— Снова на «вы»? — не удерживается от замечания.
— Как обычно. Со всем уважением к вашим священным сединам.
— Польщен. Это уже все? Или продолжение следует?
— Это был пролог, Марк Игоревич, не обольщайтесь.
— А может я тогда попкорн возьму?
Я собираюсь вылить на него поток очень неженственных матов, но потом замечаю, что все это — просто бравада. Игра. Точно так же, как я тут напивалась, чтобы казаться смелее, чем есть на самом деле, так и Бармаглотище напялил маску «Мистер Мне все по хуй», но глаза выдают его с головой. Совсем немного и только потому, что я всматривалась в эти глаза так долго и часто, что научилась считывать его настроение по ширине зрачков.
И как-то сразу отпускает, словно резкое понижение температуры тела после термоядерной пилюли.
Я же правда всматривалась в эти глаза.
Могла часами водить пальцем по контурам татуировок.
Придумала прозвища всем его чернильным черепам и воронью.
Не могла уснуть, пока он не укладывался рядом.
Ночью стягивала на себя одеяло, чтобы прижимался сильнее.
Нарочно укладывалась так, чтобы закидывал на меня руку и ногу.
Помнила наизусть все его рубашки и галстуки, но больше всего любила, когда он в простых домашних штанах и футболке с растянутым горлом.
Сходила с ума от его запаха.
Зарывалась носом в волосы, когда садились смотреть какой-то фильм, и мне обязательно было нужно взобраться Бармаглоту за спину, чтобы обнять руками и ногами.
Я берегла свое сокровище ревностно и эгоистично.
Я же…
Всегда…"
"— Я любила тебя, — говорю уже спокойно и возвращаю стакан с коктейлем обратно на стойку. Мне больше не нужен допинг, чтобы выплеснуть всю эту чертову боль.
