Автор
Тугие бандажи и узкие ремни превращают ее в образ из старинных романов. Вокруг неторопливо шуршат платье и туфельки, а сердце колотится как стучат молоточки машинок на концертах ткачей. Вместо обычной двадцатипятилетней девушки перед зеркалом — фигура из книг Маргарет Митчелл, боящейся лишиться привилегий. Начало романтики оборвано как раз в середине, и каждый вздох становится напоминанием о том, что впереди еще много недоразумений и ошибок....
— С какого это хуя синим, а не красным? — корчу обреченного на смерть, но все-таки встаю.
— Чтобы довести меня до морального оргазма, — прикидываясь томной девой, говорит она. — Начнем, пожалуй, пока с этого.
Зараза мелкая.
Но, бля, я реально первый раз за кучу месяцев просто тупо отрываюсь и с удовольствием.
После матча Заяц выглядит довольной и раскрасневшейся.
Пока я расталкиваю народ локтями, не давая ее пинать, держится так близко, что свободная рука сама собой тянется приобнять ее за плечи.
Какие-то странные и почти забытые ощущения, но от них хочется сильнее стиснуть в пальцах ее воробьиное плечо.
Выходим на улицу, и Заяц довольно расставляет руки накрапывающему теплому дождю.
— Заболеть не боишься? — ворчу я, почему-то именно в эту минуту остро, как никогда, чувствуя нашу разницу в возрасте. У нее веселье в голове, а у меня — ее сопливый нос.
— Неа, — улыбается она, даже не замечая, что проходящая мимо парни буквально прилипают к ней взглядами. — Июнь, Бармаглотище, кто боится летнего дождя — тот вы.
Я и правда стою под навесом, но не потому, что мне не посрать, сколько потоков воды в итоге прольётся мне на голову.
Ни хрена не верится, что все это происходит прямо сейчас, а не в моей перегруженной от работы и дурных мыслей башке.
Я ведь почти смирился с тем, что все, конец.
Что она уже ушла слишком далеко — хрен догонишь.
Достаю сигарету и закуриваю, вышагивая к ней, чтобы все-таки встать рядом.
Пахнет — сдуреть.
Или это у меня самец врубился и гон в полную силу?
— Бросайте курить, Бармаглотище, а то я начну — и вам будет стыдно, что научили ребенка плохому.
Она твердой рукой решительно отбирает у меня сигарету, затягивается сама — и мне приходиться отобрать у нее эту дрянь. Никакого влияния вообще — творит, что хочет, а ты, Миллер, смотри, крути пальцем у виска, охреневай, как тебя вообще сюда занесло. И радуйся.
— Между прочим, Бармаглот, вы первый раз по-человечески сводили меня на свидание, — заявляет, глядя мне в глаза. — Вы не женат, я — свободна.
