Автор
Тугие бандажи и узкие ремни превращают ее в образ из старинных романов. Вокруг неторопливо шуршат платье и туфельки, а сердце колотится как стучат молоточки машинок на концертах ткачей. Вместо обычной двадцатипятилетней девушки перед зеркалом — фигура из книг Маргарет Митчелл, боящейся лишиться привилегий. Начало романтики оборвано как раз в середине, и каждый вздох становится напоминанием о том, что впереди еще много недоразумений и ошибок....
Даже, можно сказать, рассчитывал на благодарный поцелуй. С языком и продолжением.
Уже даже собираюсь найти причину, чтобы отлучиться, найти засранку и сделать ей внушение, почему со мной ее штучки в «игнор» не сработают, но отвлекаюсь на телефон.
Мила. Каким-то непонятным мне образом жена умеет обломать кайф, напомнив о себе как раз в тот момент, когда я готов оторваться по полной.
Извиняюсь, встаю из-за стола и отхожу подальше, примерно представляя, о чем будет разговор: «Вернулся из Парижа, со мной даже не увиделся, снова к своим мужикам рванул!»
— Мил, ну хватит, — лениво тяну я, когда она выдает всю заранее подготовленную обвинительную речь.
— Мне ты нужен! — У жены срывается голос. — Марк, мы почти не видимся, не разговариваем, мы… становимся чужими людьми. Я тянусь к тебе как могу, делаю все, что ты хочешь, а ты меня… как котенка… мокрого…
Мила ревет.
Я бы мог сказать, что ее формулировки неточны, потому что я никогда не просил ее стать кем-то другим, что-то поменять или как-то под меня прогнуться.
Но это же моя жена. Она… ну, не чужой человек и не клубная шалава, чтобы так с ней разговаривать. Так что заталкиваю грубости в задницу, мысленно рисую большой жирный крест на своих планах поймать Зайца и, смягчаясь, говорю:
— Прости, Милка-шоколадка, чет я реально натупил. Сейчас уже выпил — за руль не сяду.
Она громко сопит в ответ, но не пытается продавить свое.
— Давай завтра в тот новый рест? Японский, забыл, как называется. Нажремся сырой рыбы и несоленого риса, напьемся саке, разобьем на счастье два набора палочек.
— Утром приедешь? — немного оттаивает жена.
— В девять как штык.
— Хорошо. — Вздыхает. — Дал же бог мужа, — уже кокетничает.
— Мил?
— Ну что? — смеется, как будто это я минуту назад отчитывал ее за невнимание и нежелание работать над укреплением брака.
— Погремушки понравились?
— Завтра скажу!
— Завтра я их сам на тебя надену.
— Дурак ты, Миллер! Люблю тебя."
"Я тоже говорю, что люблю, желаю спокойной ночи и выключаю телефон.
Снова жду укора совести, потому что я уже очень давно не люблю Милу, и не уверен, что то, с чего у нас начиналось, тоже было любовью.
Зато я забочусь о ней, оберегаю и, совершенно точно, никогда не разведусь.
