В забытых Богом лесах Горе Луково, где нет ни одного озера или болота, тянутся бесконечные чащи и глухие дебри. Здесь даже черти предпочли бы не оказаться, называя это место Бабий омут. Чарующая и мрачная атмосфера этой книги создает предчувствие чего-то таинственного и невидимого за каждым поворотом лесной тропы....
Она никогда не появлялась аккуратно причесанной. На голове словно воронье гнездо было свито много лет назад.
Председатель колхоза, впервые увидев Нину Николаевну, откровенно сморщился, будто от зубной боли. И только парторг махнул рукой и шепнул на ухо:
— Не в постель ее берешь. Черт с ней. Ну кто к нам в глушь из путевых согласится? Может, как бухгалтер — сильная? Бери! Не то и вовсе без никого останемся. Найдем получше, заменить недолго…
На том и порешили.
Выделили Инессе кабинет и маленькую комнатуху рядом, чтобы было ей где голову приклонить, когда на работе задержаться придется.
"Она оказалась шумной, разговорчивой. Любила сальные анекдоты, сама их рассказывала. Знала много скабрезных случаев. И любила слушать деревенские сплетни.
Торшин, впервые увидев ее, брезгливо отвернулся. Непривычно развязной, навязчивой показалась баба.
Он поздоровался с нею кивком головы, назвался. И тут же уткнулся в бумаги. Он даже не запомнил ее имени.
Но ближе к полудню Инесса вновь пришла. Оглядела кассира, учетчика, агронома и зоотехника, бригадиров ферм, Торшина и спросила вызывающе:
— Так, кто меня сегодня пригласит к себе на обед?
Люди переглянулись. Никто не ожидал такого вопроса, не думал звать к себе в дом незнакомого человека.
— Ну, чего задумались? Ведь нам с вами годы придется работать вместе. Разве не так? Значит,
лед быстрее надо ломать! Так кому мне первому честь оказать?
Торшин голову в плечи вобрал.
— Пойдемте ко мне, — решилась учетчица, и Торшин вздохнул с облегчением.
Егор старался не видеть Нину Николаевну. Его раздражал ее лягушачьи широкий морковный рот и глаза, обведенные карандашом. Но она, словно не замечая его отношения, всегда садилась напротив его стола, положив ногу на ногу, да так, что не только колени, а все, что выше, наружу оказывалось, доступным глазу.
Инесса и не собиралась одергивать юбку. И, едва ей стоило уйти, учетчики и бригадиры начинали подшучивать над Торшиным:
— Держись, Егор! Охмурить хочет тебя бухгалтерша. Уже заголяется на глазах. А лыбится как! Зубами коленки чешет от нетерпения. Ты, того, не зевай, успокой эту кобылу!
Егор краснел по уши. Злился. А колхозники словно удила закусили. Торшин однажды не выдержал.
