В душном доме накаливают жар на весь день. Гневное проклятие Яги затачивает сердца, пока неясный заговор Черной Мессы разгорается в глубинах призрачных корней лавы. Жизнь переполнена страхом и надеждой, когда каждый шаг может быть последним.
Если милиционеров за глаза называют козлами, то повелось это еще со времен царя Гороха, и виноват в этом мой старательный подчиненный, дубина!
– Бабушка, вы не могли бы как-нибудь заманить в дом вон того картавого «стража порядка»?
– Попробую, Никитушка, но со священниками уж ты будешь разбираться сам.
– Естественно… – кисло выдавил я.
Бабуля вышла на крыльцо и тихо свистнула. Шмулинсон навострил уши. Яга поманила его пальцем и тихо намекнула:
– Аванс ждет.
Абрам Моисеевич мгновенно приставил тяжелую пищаль к забору и рысью бросился в дом:
– Никита Иванович, мое почтение.
Я встал из-за стола, подошел к печке, взял ухват и передал его Яге.
– Держите обоих на мушке. Попробуют бежать – поступайте по законам военного времени.
– А… я ж… я же – свой! – взвыл было Митька, но под неподкупным взглядом Бабы Яги стушевался и притих.
– Молчи уж теперь, отступник! Подвел-таки все отделение под монастырь…
Я еще раз поправил фуражку и с самым сокрушенным видом шагнул на крыльцо. Псалмы и молитвы мгновенно прекратились, лица присутствующих обернулись ко мне. Кто со страхом, кто с надеждой, а кто и покаянно ожидал последнего решения.
– Граждане, – прокашлялся я, – а кто тут, собственно, главный?
– Епископ Никон в отъезде, стало быть, я за него буду, – густым басом прогудел отец Кондрат.
– Помню, помню, встречались. Это что же вы, батюшка, уже второй раз в отделение залетаете?
– Грешен…
– Вот именно, – приободрился я. – Взрослый человек, жену имеете непьющую, дочь-красавица вымахала, а вы? Уличные драки устраиваете, свободных художников без суда и следствия бьете… Нарушаете, гражданин!
– Ох… грехи наши тяжкие, – честно повесил голову отец Кондрат и повернулся к остальным: – Братия! Зело виновен перед всеми.
– Пусть Господь тебя простит, как мы прощаем, – дружно откликнулись дьячки, монахи, попы и служки.
У меня едва слезы не навернулись от такой трогательной картины, но следовало довести дело до конца.
– И вам, граждане, должно быть стыдно! Почему вы не удержали вашего товарища от опрометчивого поступка?
– Истинно! – крикнул кто-то.
