В душном доме накаливают жар на весь день. Гневное проклятие Яги затачивает сердца, пока неясный заговор Черной Мессы разгорается в глубинах призрачных корней лавы. Жизнь переполнена страхом и надеждой, когда каждый шаг может быть последним.
– Вяжи и нас, участковый!
– Почему никто не приложил никаких усилий по борьбе с самими зачатками правонарушения у отца Кондрата? Почему никто не подошел, не поговорил с ним по-братски, по-церковному?
– Правильно, правильно, – поддержали другие голоса. – Погрязли мы в делах суетных и забыли о ближнем. Велика вина наша, и нет нам прощения. Все на каторгу пойдем, веди, участковый!
– Ну… каторга – это, пожалуй, слишком, – постарался успокоить я разгоряченные самобичеванием головы. – Один судья над нами, имя ему – Господь Бог.
– Век будем Бога молить за твою милицию! – просветлел народ.
Я тоже вздохнул посвободнее, хорошо, когда вот так удается выкрутиться. Сицилианская защита…
– А что, святые отцы, вы откуда, собственно, шли таким составом?
– Да церковь новую строят на Воловьих горках, камень краеугольный освящали.
– О! Напомнили. Раз уж вы все здесь, не откажите в маленькой услуге, освятите отделение.
"В общем, расстались мы друзьями. Обряд освящения проводил сам отец Кондрат, степенный и торжественный. Он нараспев читал молитвы, помахивая дымящимся кадилом и разбрызгивая святую воду специальной метелочкой. Сводный хор дьяконов столичных церквей старался вовсю, наш забор буквально облепили любопытные соседи, набежавшие послушать духовное пение.
– Ну, все… сейчас я буду зверствовать.
– Это не я! – в один голос заявили оба. Посмотрели друг на друга и тут же добавили: – Это он!
– Значит, так… Митьку – в поруб. Пусть заменит стрельцов, они наверняка совсем замерзли. А с вами, гражданин Шмулинсон, мы поговорим отдельно…
– А шо не так, гражданин начальник?! – мгновенно затараторил Шмулинсон, не давая мне рта раскрыть.
