В темное утро на Малой Дмитровке, где жизнь и мечты тщательно скрываются за бордюром стоп-сигналов, Катя огибает удачный случай — опущенное стекло. Замысловатый сюжет о любви, предательстве и неожиданной верности в мраке ночи ткнется носом в кровопролитные конфликты. Встреча на этом перекрестке раскрывает драму заговора небес — где каждая капля дождя заменяет обещания, а каждый световой отсчет готов к стрельбе....
Я потушил фонарь, вынул из безразмерных карманов куртки предусмотрительно захваченную из моей «восьмерки» огромную тряпку. (Когда-то, когда я еще жил с Ириной, она служила нам пододеяльником, теперь использовалась для технических целей.) Я постелил тряпку под «Пассат» спереди. Лег на нее на спину и вдвинулся под машину.
Осветил днище автомобиля фонариком.
То, что я ожидал увидеть, я заметил сразу.
Пять минут спустя я вернул капитану ключи. Положил в багажник фонарь и грязный пододеяльник и сел в миленькую свою «восьмерочку».
Поворот на Алтуфьевское шоссе был в трех километрах сзади меня, поэтому я решил похулиганить. Включил «аварийку» и поперся по резервной полосе задним ходом. Правила дорожного движения гласят, что езда задним ходом на автомагистралях запрещена, но теперь гаишники с ближайшего поста были мои друзья.
Задним ходом «восьмерка» мчала быстрее, чем какая-нибудь «копейка» – передним, поэтому спустя две минуты я уже сворачивал на Алтуфьевское шоссе, на тот дорожный лепесток, что вел в сторону области.
Не останавливаясь, я позвонил по мобильнику Катюше Калашниковой. Шел пятый час утра, но она все еще не спала. Я задал ей один вопрос. Она с ходу все поняла и объяснила мне дорогу по-учительски толково. Наш разговор занял не более доллара.
Я удалялся от Москвы по шоссе. Фонари кончились, я шел с дальним светом. Дорога действительно изветвилась, и мне – как десятью часами ранее Валентине Лессинг – приходилось подтормаживать перед поворотами.
Через десять минут я въехал в недостроенный еще, выглядевший полузаброшенным, дачный поселок.
"Я оставил машину за пару домов до того, который мне был нужен. Впрочем, «дома» – это слишком сильно сказано. Вокруг возвышались в основном лишь мертвые, недостроенные остовы. Я с удовольствием прошелся пешочком. Снег скрипел. На минуту разошлись облака, показались три-четыре звезды.
Меня сейчас волновал один вопрос: сколь сильно любит герр Лессинг свою супругу?
Если «очень-очень» – как выражается по таким случаям моя Любочка, – то он должен быть у ее койки в Склифе.
Если просто «очень» – он скорее всего ворочается без сна в своей постели.
Если «не очень» – спит сном праведника.
Ну, а если вовсе не любит – кутит с куртизанками где-нибудь на Тверской.
По всему выходило, что для меня сейчас самыми выгодными оказывались два противоположных, крайних варианта – чрезвычайно крепкая любовь между Лессингами или же их полнейшее равнодушие друг к другу.
