В сером мареве шоссе машина скользила по тоннелям унывания. Я, случайно попавший на рабочую смену в пароходное сообщество, осознал свою судьбу через мелкое невезение. Замерев перед страстной интуицией и необъятным потоком времени, я увяз в загадочной истории Ярославского речного пароходства, где каждое движение нарушало равновесие мироздания....
Я откозырял и уже повернулся было уходить, как лейтенант остановил меня:
— Ты чего германский трофей носишь?
Автомат немецкий у меня сзади висел, потому комвзвода его сразу и не увидел.
— Свой в рукопашной сломал — приклад разлетелся. В мастерскую бы его.
— Подбери винтовку убитого, а автомат выброси. Ты тем самым перед бойцами пропаганду ведешь, что германское оружие лучше нашего.
— Да брось ты, лейтенант, — не удержался я, — обороняться-то надо, а из автомата сподручнее.
— Разговорчики! Какое-то нутро у тебя… — лейтенант выписал в воздухе кистью, подбирая подходящее слово… — конформистское.
Хм, вот уж никогда не думал.
— Ладно, иди.
Я пополз к окопам. Обошел своих бойцов, подбодрил, как мог, пообещал, что скоро патроны доставят и сухпайки подбросят. Конечно, паек этот — название одно. Фактически — только ржаные сухари, иногда с гороховым концентратом в прессованной пачке. Его же варить надо, а разве на передовой это возможно?
Лейтенант слово сдержал. Уже ночью нам притащили ящик винтовочных патронов, вещмешок сухарей и несколько селедок.
Мы набили животы и распределили патроны. Я свернулся в окопе калачиком. Коротковат окопчик, ноги не вытянешь, — и незаметно уснул. А к утру продрог. Невелик ручеек, а сыростью от него тянет, как от реки.
Светало. Нацепив на ствол автомата каску, я приподнял ее над бруствером и покачал из стороны в сторону. Никто не купился на обманку, не выстрелил. Неужто немцы еще не проснулись?
Я по-пластунски сползал к ручью, умылся, попил воды.
"От ручейка в немецкую сторону вела небольшая, поросшая травой ложбинка. Скорее всего, ее промыло по весне вешними водами, таявшим снегом.
Метров через двести я подобрался к опушке леса и, лежа в ложбине, прислушался. Птицы щебечут, листва шелестит, а звуков, выдающих присутствие человека, что-то не слышно.
Я приподнялся и оглядел опушку — никого. Пригнувшись, метнулся в лес, к немецким позициям. Окурки сигарет, пустые консервные банки, россыпи стреляных гильз. И — ни одного немца.
