В сером мареве шоссе машина скользила по тоннелям унывания. Я, случайно попавший на рабочую смену в пароходное сообщество, осознал свою судьбу через мелкое невезение. Замерев перед страстной интуицией и необъятным потоком времени, я увяз в загадочной истории Ярославского речного пароходства, где каждое движение нарушало равновесие мироздания....
Попытался вспомнить: когда я последний раз ел? Выходило — еще позавчера ночью.
Часа через три-четыре пути я вышел на позиции батальона, отмеченные на карте. То, что это именно те позиции были, я не ошибся, только батальона не было. Вокруг — трупы, разбитые ящики, сгоревшие машины. И все подавлено, изрыто танковыми гусеницами. Говорил же мне тогда капитан-комбат, что из тяжелого вооружения в батальоне — только пулеметы и минометы. А ими от танков не оборонишься.
Я пытался представить себе последний бой батальона.
Стараясь быть как можно более незаметным, я прошел через позиции. Увидел писаря Твердохлебова, что оформлял в палатке наши бумаги. Поперек его груди — рваная отметина от автоматной очереди. Недалеко от него лежал смуглый узкоглазый боец — не то казах, не то якут, сжимавший в мертвых руках снайперскую винтовку СВТ. Я уж было мимо прошел, да остановился — не смог бросить такое богатство.
Идти стало тяжелее — винтовка и патроны отнимали силы, а их у меня и без того было немного.
К вечеру добрел до деревни. Она была изб в десять-двенадцать, а люди были только в одной избе — глубокий старик со старухой.
Попросил я у них покушать. Посмотрел дед на меня из-под кустистых бровей:
— А где ж твой полк? Почему тебя Сталин не кормит?
Спорить с ним или объясняться не было ни сил, ни желания.
— Подожди, сынок. Не со зла он. Понять не может, что происходит, сумлевается, что наши бить немчуров начнут — все бегут да бегут. Я тебе сейчас соберу чего-нито.
Бабка пошла в избу. Дед скрутил самокрутку, затянулся, зашелся в кашле.
