В сером мареве шоссе машина скользила по тоннелям унывания. Я, случайно попавший на рабочую смену в пароходное сообщество, осознал свою судьбу через мелкое невезение. Замерев перед страстной интуицией и необъятным потоком времени, я увяз в загадочной истории Ярославского речного пароходства, где каждое движение нарушало равновесие мироздания....
Дорогой ценой она нам достанется, очень дорогой… Ты ведь и сам воевал, Трофимыч?
— А то как же! В первую империалистическую с немцами воевал, да еще в гражданскую. Спасибо тебе, сынок, — утешил старика, а то под немцем помирать страсть как не хотелось. В своей, русской земле лежать хочу и чтобы чужой сапог ее не топтал. Только откуда ты все это знаешь?
— Да уж знаю, отец. И поверь мне — все именно так и будет.
Вышла бабка, вынесла узелок, сунула в руки.
— В избе бы покормила тебя, сынок, да немцы давеча были на мотоциклах.
Я принял из ее рук узелок с едой.
— Храни тебя Господь! — Бабка перекрестила меня.
— И на том спасибо!
— Вот боец говорит: погонят они еще немцев, с силой сберутся и погонят обратно! — с гордостью сказал старик бабке.
— А про нас как же, помнит Иосиф Виссарионыч? — Бабка уголком платка вытерла слезящиеся уголки глаз. — Ты же посмотри, что они наделали, ироды окаянные! — сокрушалась старушка.
— Помнит, мать, помнит! — Я погладил ее по плечу. — Всем сейчас трудно, и ему тоже. Заводы на Урал вывезти надо, оружие создавать там будем — танки собирать, снаряды точить. Страна наша большая, все сразу охватить нельзя.
Старик нахмурил седые брови:
— Бабьего ли это ума дело? Не видишь, что ли, Лукерья, воины говорят, момент политический обсуждают! Иди, бабка, иди, своими делами занимайся!
Я повернулся к старику:
— Прощай, Трофимыч! И прости нас всех еще раз!
— И ты прощевай! Воюй, сынок, бей ворога без жалости! — напутствовал меня старик.
Уходя, я оглянулся. Трофимыч стоял, опираясь на клюку и задумчиво глядя мне вслед — худой, длинный. Что он в те минуты думал обо мне — простой русский старик, коих у нас на Руси тысячи, для меня навсегда останется тайной.
Отойдя в лес, в самую чащу, я устроился на пеньке и развернул узелок. При виде краюхи хлеба, вареной картошки и лука аж скулы свело и руки затряслись. А еще в узелке была пол-литровая бутылка из-под водки, заткнутая кукурузной кочерыжкой, — с молоком.
Аккуратно, не уронив ни крошки, я съел все. Эх, про соль только бабка забыла, но и на том спасибо. Запил все молочком, и жизнь сразу показалась не такой мрачной.
Ну, теперь пора и винтовку посмотреть — все-таки чужое оружие, да и не держал я никогда СВТ в руках. Из винтовки СВД — снайперской, Драгунова — стрелял в училище и позже — в армии.
