В сером мареве шоссе машина скользила по тоннелям унывания. Я, случайно попавший на рабочую смену в пароходное сообщество, осознал свою судьбу через мелкое невезение. Замерев перед страстной интуицией и необъятным потоком времени, я увяз в загадочной истории Ярославского речного пароходства, где каждое движение нарушало равновесие мироздания....
Потом, обнаружив у него пулевую рану, они залегли у миномета, заняв круговую оборону.
Однако соревноваться с минометом мне не под силу. Если выстрелю еще раз, меня обнаружат. Тогда закидают минами, миномет на позиции развернуть — минутное дело. Задом отполз потихоньку, по кустарнику — в лес. И — бегом в сторону. Я теперь один и даже отделению автоматчиков отпор дать не смогу.
Я пробежал минут пятнадцать и остановился, чтобы перевести дыхание. И вдруг:
— Брось оружие! — раздалось за спиной.
Вот что значит — бежать, когда нет возможности осмотреться, прислушаться.
Я медленно снял с плеча винтовку, наклонился и бережно положил ее на землю. Жаль швырять — оптику на прицеле запросто повредить можно. Ремень автомата стянул через голову, автомат бросил на землю.
— Повернись — только медленно.
Я повернулся. Метрах в трех от меня, сзади, лежал на земле обросший щетиной и перебинтованный командир. Рядом с ним сидел красноармеец, целившийся в меня из винтовки.
— Я свой, русский.
— Документы покажи, — прохрипел раненый.
Я достал из кармана красноармейскую книжку и отдал бойцу, который передал ее раненому. Тот прочитал, вернул бойцу, он — мне.
— Где твоя часть?
Я выматерился:
— Там же, где и твоя, наверное. Разбита. От батальона я один живой остался, вот к своим пробираюсь.
Похоже, мой мат успокоил их больше, чем документы.
— Покушать есть чего-нибудь?
Я развел руками.
— У тебя карта в планшете?
Я кивнул, подсел к командиру, открыл планшет и достал карту.
— Как думаешь, мы где?
Я попытался сориентироваться, потом ткнул пальцем:
— По-моему, здесь.
Командир, на петлицах которого было три шпалы, закатил глаза и захрипел.
— Жалко полковника, сил нет, — тихо сказал красноармеец. — Второй день я здесь с ним сижу. Как ранили его — тащил на себе, сколько мог, да уже невмочь, тяжел он больно.
Я дотронулся до груди командира. Что-то уж под гимнастеркой больно мягко, ребер не прощупать. Красноармеец насупился:
— Убери руку!
— Да ты чего? Я же только посмотреть хотел — он не умер, часом?
— Дышит еще, это не первый раз.
Минут через пятнадцать полковник пришел в себя.
— Нести сможете? — обвел он нас измученным взглядом.
— Попробуем. Только надо что-то вроде волокуши смастерить.
У бойца на поясе висела в чехле финка. Мы срезали две толстые жерди, очистили от сучков и просунули жерди в рукава шинели бойца, до того висевшую скаткой через плечо. Осторожно перенесли полковника.
— Ладно, я первый тащу, — предложил я.
