В сером мареве шоссе машина скользила по тоннелям унывания. Я, случайно попавший на рабочую смену в пароходное сообщество, осознал свою судьбу через мелкое невезение. Замерев перед страстной интуицией и необъятным потоком времени, я увяз в загадочной истории Ярославского речного пароходства, где каждое движение нарушало равновесие мироздания....
Подобрал свое оружие, перекинул ремни через плечо.
Взялся за жерди, приподнял и потащил. Тяжел полковник, а с виду — вроде щуплый.
Жерди наезжали на кочки, корни деревьев. Полковник лишь зубами скрипел, когда сильно трясло.
— Крепись… командир… — обливаясь потом, хрипел я. — Вот дотащим тебя до… своих… в госпиталь определим.
Я замолк. Тащить и говорить одновременно было совсем невмочь.
Через километр я совсем выдохся. Опустил волокушу и повернулся к красноармейцу, шагавшему рядом:
— Теперь ты.
Боец взялся за жерди и потащил.
— Иди за мной. На немцев, ежели нарвемся, я задержу — у меня автомат.
Боец лишь кивнул. На висках и шее его вздулись жилы.
Я оторвался метров на пятьдесят, передвинул МР-40 на живот.
Прошли мы совсем немного — метров пятьсот, когда красноармеец опустил волокушу.
— Все, не могу больше! — В изнеможении он рухнул на землю.
— Ну хорошо, давай передохнем. Потом я потащу.
Мы полежали на земле. Когда боец отдышался, я взялся за жерди:
— Иди впереди.
Я шел и шел, упираясь, как бык. И только когда почувствовал, что все — сейчас упаду, опустил жерди волокуши на землю. Боец без сил свалился рядом.
— Тебя как звать?
— Санькой.
— А меня — Петром.
С языка чуть не сорвалось — Сергеем. Но документы-то были на деда, на Петра.
Полежали, отдышались. Теперь тащить раненого наступила очередь бойца. Он подошел к волокуше и всмотрелся в лицо полковника.
— Слышь, Петр, по-моему, он не дышит.
Я подошел к раненому. Глаза его были закрыты, грудь не вздымалась.
— Зеркальце есть?
Санька покачал головой:
— Откуда? Что я — баба, что ли?
Я расстегнул гимнастерку полковника — хотел послушать сердце. В глаза полыхнуло ярким кумачом.
— У него что, знамя, что ли?
— Оно! Знамя полка. Из окружения выходили, он вокруг себя его и обмотал. Он что, вправду умер?
— Да погоди ты!
Я завернул на полковнике гимнастерку, приподнял тело и размотал знамя.
— Держи.
Санька принял бесценный груз.
Я приник к груди раненого, вслушался.
— Сань, похоже, умер твой полковник.
— Не может быть! — вскрикнул боец.
— Сам посмотри.
— Я мертвых боюсь.
Я полез в нагрудные карманы гимнастерки полковника, достал документы и положил себе в карман.
— Ты чего? — опешил боец.
— Дурак, знамя и документы погибшего своим передать надо. А полковника схоронить."
"— Так бы и сказал, а дураком чего обзываешь?
По очереди, финкой, мы вырыли в мягкой земле неглубокую яму.
