Конечно, они Сороса не любят, Сорос говорил, что, когда рушится империя, наступает дележ остатков, и сильные берут себе брутальное брутто, а народу кидают пустое нетто, и кто начал есть, тот не остановится…
Да, хорошо было шутить на семинаре — а тут сидеть?.. Я Вас не упрекаю, не Вы меня сюда посылали… Вы, наоборот, предупреждали, что в России может случиться что угодно, ибо страна непредсказуема…
В двери возник белобрысый паренек в синейформе.
— Задержанный Буммель?
— Ну. Манфред? Год рождения? — Он сверился с бумажкой. — Встал, пошёл со мной.
— Кто пошёл? — Я с трудом поднялся на затёкшие ноги (тело ломило, я был словно обожжен на солнце, ли хо радило).
— Кто? Вы, кто ещё? — он посторонился, давая мне пройти. — Вперед и вниз, по ступеням.
На черной лестнице было пусто, пахло опилками и бензином. В самом низу, в подвале, у поворота в коридор, сидел человек в погонах и ел пирожок. Перед ним на бумаге лежало еще несколько. Выглядели они столь аппетитно, что я, несмотря на стресс, наверно, облизнулся — человек в погонах заметил это и, уточнив:
— Это тот немец? — указал мне на пирожки и произнёс громко, как глухому, по складам: — У-го-щай-тесь!
— О, спасибо! — Я взял один.
— И ты бери, Кроля. После того как мы эту забегаловку потрясли, они поболе мяса класть стали.
Кроля тоже взял. Жуя, он внимательно смотрел на меня.
— Что? Что такое? — спросил я (не терплю, как все европейцы, прямых долгих взглядов).
— Я вот смотрю… ты не родственник ли спортсмену Буммелю?.. Нет?.. Жаль… Ух и сильно с шестом прыгал…
— Ну, через перекладину… У меня брат спортом увлекается — так, для себя качается, у него в комнате плакат с Буммелем висел, так ты на него реально похож… Не родня, нет?
— Нет, нет, я Боммель, Манфред, Фредя.
Человек в погонах переложил по бумаге оставшиеся пирожки:
— А обед? Заказать? — спросил я.
— Что за камера? — не понял я.
— А это что? — Он указал на угол стены, я заглянул — там был ряд дверей за железными решетками…
— Что это, тюрьма? — Меня обдало жаром изнутри и морозом снаружи.
