Дашка с глубоким вздохом переваливается через сугроб, окутанный морозным туманом. Белесый полумрак пурги лишь немного освещает ее подошвы в валенках — она ищет свой дом в этом бездонном белым хаосе, но чуйка не справляется со сложившейся ситуацией. Ветер гонит Дашку как по тюленьому бочковатому льду, и каждый шаг становится опаснее предыдущего....
Юрка побежал, волоча за собой тачку, а охранник, став рядом, процедил сквозь зубы:
— Тебе, танкист, что, жить надоело? Здесь не только приятелей, родную мать нельзя узнавать, коли дышать хочешь. Усеки раз и навсегда. Считай, сегодня я ничего не видел. Но если еще раз повторишь, пеняй на себя.
Три дня молчал, терпел. А потом не выдержал. Передал Юрке хлеба, курева, пообещал придумать облегчение. Тот сказал, что не один. Весь экипаж загремел. За языки. Вскоре после контузии командира.
— Передай ребятам, завтра жратвы подкину.
— Не стоит. Он из штабных. Не поймет. Молчи. Как-нибудь перебьемся, — не поверил Юрка.
Идти к начальнику просить за зэков было небезопасно. И про- мучавшись всю ночь в сомнениях, он отказался от этой мысли.
«Самому бы уцелеть. А к ним на нары попаду, кому от того легче станет?» — убедил себя, а Юрке соврал, что похлопотал. Стыдно стало сказать правду.
С месяц поддерживал ребят. Приносил хлеб, курево, несколько картошек.
Их взяли за бараком. Всех сразу. Обыскали. Продержали на земле, продрогшей от холода, до самого утра. А потом его вызвали к начальнику зоны. Одного.
Оставшихся, его экипаж, стала мордовать охрана. Взяла на сапоги свирепо. Словно врагов.
Начальник зоны тогда выслушал его молча. Не перебивая. Не орал и не грозил.
А он рассказывал о своем экипаже, не тая ничего. О боях, о выручке, надежности и смелости, которая не раз загородила от смерти его жизнь.
— За что держаться в жизни, как не за своих, кому тогда верить? Я с ними самое трудное пережил. Они мне — как братья…
Начальник зоны побледнел. За край стола схватился цепкими пальцами:
— Стыдиться надо такого родства. Бежать от него на край света без оглядки! А ты еще защищаешь их? Ты знаешь, кто их судил и где? Так молчи! У нас не ошибаются! Да еще там! Мне следует сообщить о тебе! Но как фронтовика — передам в распоряжение управления.
«Спать, спать», — пытался уйти от воспоминаний старший охраны.
Его увезли из той зоны на старой полуторке, трясущейся на всякой выбоине. Он сидел в кузове, прощался с Колымой. Ныли не раны. Их он не чувствовал. Впервые болело сердце.
