Автор
Мирослава просыпается от резкой тревожной мысли: "Они не звонят, они сами придут". Встреча с незваными гостями на воскресенье выходит из-под контроля. Оставшаяся в постели Мирослава чувствует, как её сердце набухает от тревоги и беспомощности, когда светлые глаза сына сверкают испугом....
В доме тепло было, а я все мерзла.
Думала о последнем разговоре с Давидом, крутила мысленно его и так, и эдак.
Вчера рассказать Чабашеву о Сереже казалось правильной идеей. Он должен был знать."
"Что не за чужим ребенком своих людей отправляет — за собственным сыном. Что не только ради меня и незнакомого мальчика старается.
Да. ожидаемо было, что не поверит сразу. Ожидаемо и все равно неприятно, больно даже.
Он так на меня посмотрел… Я этот взгляд до конца дней своих помнить буду. Точно я растоптала его, убила своими словами.
Я все видела, и кулаки сжатые, и побледневшее его лицо, красивое, но такое холодное и чужое в тот момент.
Думала тогда — ну сейчас точно ударит. И это будет уже не по заднице получить. Но он сдержался. Шарахнулся от меня в сторону, как от чумной, а потом дверью хлопнул со всей злостью, так сильно, что бзынькнули жалобно оконные стекла.
Мне хотелось за ним броситься, объяснить, сказать, что я не лгу, но я прекрасно понимала, это лишнее. В таком настроении, какой он был, лучшим было не подходить.
Мне снова осталось только ждать. Это я умела лучше всего.
Сейчас, даже несмотря на то, что Давида дома не было, морально легче стало.
Я знала, что Сережу пытаются вытащить. Да, он был у Виктора, и клиника охранялась надежно, но раз уж Давид смог найти трупы, чтобы изобразить нашу кончину, то и здесь должен справиться.
Тем более сейчас. Хочет он, не хочет, а от моих слов так просто не отмахнуться. Все равно будет об этом думать, так уж устроен наш мозг.
Под утро, все же, меня сморило коротким сном.
Мне снился Сережа — мы читали с ним большую книгу про астрономию, которую он попросил на свой день рождения. Книга была огромная, почти с его рост, плотные страницы, крупные картинки. Мы рассматривали ее всегда вместе, обнявшись, — сын читать научился рано, сам, без моей помощи, и с тех пор порывался читать сам, а я его за это ласково называла книгочеем.
— Мама, Плутон — это не планета, он карликовый, — с серьезным видом заявил сын, а я его в светлую макушку поцеловала, вдыхая глубоко самый родной запах.
А потом проснулась резко, глаза распахнула. Все тот же белый потолок, люстра трехрожковая над головой. Сына рядом нет, только запах этот будто до сих пор чувствую. На миг показалось даже — может, Давид его уже привез? Может, он вчера за ним отправился?
Я встала, чуть покачнувшись: голова закружилась, но медлить больше не могла. Спустилась по лестнице вниз, сердце учащенно колотилась.
