Автор
Сумерки скрывают неясный замок из песка, где бегемотовые глаза фойе и затаившийся женский голос отражают невзгоды Вероники. Ее платье явно указывает на непростую ночь, но она уже в полном разуме, готовясь к продолжению приключений.
А без тебя, то есть без нее, меня вышибут из этой труппы через месяц и контракт разорвут, потому что сам по себе, без Серебровской, я здесь никому не нужен.
Алексей с остервенением загасил сигарету о край блюдца и по-клоунски развел руками. Пальцы у него заметно дрожали. Повисла тяжелая пауза. Потом я неуверенно потянулась к пачке «Винстона».
— Я, конечно, попробую курить, но не уверена, что это у меня получится…
Иволгин посмотрел на меня так, как не смотрел еще никогда в жизни. Еще вчера я продала бы за один такой взгляд душу.
— Настенька! — Он накрыл своей ладонью мою руку. — Настенька, милая! Всю жизнь твоим должником буду. Ты ведь согласна, правда? Милая моя, хорошая девочка!
Я с лихостью заправского алкоголика заглотила оставшуюся водку, поморщилась и проговорила:
— Только вот этого — милая, хорошая — не надо! Оставьте для той Насти, для другой. Я просто вам помогаю, и не нужно бурных изъявлений благодарности.
Иволгин оказался достаточно умным человеком и на мой злобный выпад ответил просто кивком.
Посуду он вымыл сам, решительно отказавшись подпускать меня к раковине, и постелил себе на кухне. А я отправилась спать в комнату, на диван, накрытый клетчатым пледом. Но заснуть не получалось. Слишком громко тикали часы, слишком нудно гудела вода в кране у соседей. И к тому же я просто умирала от ненависти. Та — фальшивая и неискренняя, слащаво красивая и слишком благополучная, эту ненависть вполне заслужила. Настя Серебровская, моя тезка и мой прежний кумир, теперь внушала только одно чувство — желание вцепиться ногтями в ее беличье лицо, расцарапать щеки, повыдергать волосы! «Ну да, он — красивый, сексуальный, какой угодно, но из-за него не стоит так рыдать», — замечала она философски и холодно, напрочь испортив жизнь и ему, и мне.
Тем не менее с сегодняшнего вечера я стала Анастасией Серебровской, и надо было привыкать к этому новому, ненавистному имени и к тому, что меня, Настю Суслову, Алексей не полюбит никогда.
Уже глубокой ночью мне захотелось в туалет.
