Выставив вперёд руки, он продвинулся вперёд ещё, прежде чем отчётливо услышал не мычание, а собачий вой. Кавказец голосил трубно, подолгу и почти на одной ноте, наполняя всё это дождливое, шуршащее пространство тревогой. И оставалось только гадать, отчего он воет — от тоски посаженного на цепь невольника или от некоей собачьей привычки подпевать людям, когда они по ночам начинают мычать. Может быть, слышит пение женщин на затопленном острове? Или от предчувствия беды? До лодки оставалось немного, тем паче ближе к краю острова в кедраче было посветлее, и Рассохин всё-таки вышел на берег. Пёс почуял его, забренчал цепью о лодку и замолк.
Над сожжённым лагерем поднимался густой белёсый пар,"
"— Ну, ты чего? — спросил Стас. — Тебя охранять приставили. Вот сиди и охраняй!
Кавказец ткнулся ему в колени, повилял хвостом и затих. Над курьей и разливами бесконечно сеял дождь, издавая звук закипающей воды в котелке.
— Тоскливо, — послушав, согласился Рассохин. — А думаешь — мне нет? Посадить тебя в одну землянку с такой от роковицей... Лучше бы здесь, на берегу сидел.
Он отпихнул пса и пошёл в кедровник. Потом обернулся и погрозил кулаком.
— Только попробуй ещё вякни! Верну китайцам.
В землянке было тепло, угли давно истлели, поэтому он закрыл трубу, лёг поверх спальника и, послушав мерное сопенье амазонки, уснул.
К рассвету дождь закончился, только небо ещё оставалось низким, серым, и ветер поменялся на северный. Скорее всего, начинались черёмуховые холода, на Карагаче отмечаемые снегом, и хоть Рассохин надел на амазонку всё, что было тёплого, в последний момент посмотрел на утлые кроссовки и брать с собой не рискнул.
— Можешь показать, где был остров? — он развернул карту.
И посмотрев, как она водит пальцем по всей пойме Карагача, понял: толку не добиться. Прихватил с собой спальный мешок и повёл отроковицу наверх. Там хотел предложить свои плечи, однако характер у ожившей амазонки оказался спортивным и дерзким.
— Сама пойду!
По дороге её качало, она шла, натыкаясь на деревья, с частыми остановками, и только когда послышался счастливый визг кавказца, призналась, отчего не захотела на руки.
— Отроковицы словно щенята малые, — вдруг произнесла она явно чужие слова. — Кто от земли оторвал, того никогда не забудешь.
— Кто такое сказал? — усмехнулся Рассохин.
— Пророчица, — обронила она и пошла вперёд. — И я с ней согласна.
На сгоревший лагерь она смотрела с зачарованным страхом и почему-то дышала и всхлипывала, словно только что наплакалась.
У причала Рассохин заметил, что Карагач вроде бы стал усмиряться, по крайней мере, лодку лишь чуть подтопило с кормы, и течение поутихло — либо снег в горах стаял, либо в плотине залома у Репнинской соры пробило значительную брешь.