Запах цветущего кедра непременно заставлял слушать природу — пение птиц, шелест листвы и журчание воды. Внутри палатки царила мгла, но при этом холод и сырость постепенно пробуждали сознание. Женя быстро заменила влажный подстилённый спальник на жердёное основание, чтобы избежать неприятного разницы в температуре....
Сначала их было несколько, бойких, невесомых и пугливых, потом невесть откуда начали слетаться другие, и скоро кабель провис, облепленный птицами, а от их многоголосья заложило уши.
— Ну вот, слетелись, — Женя Семёнова встала и потянулась. — Это местные ласточки, зимуют здесь с тех времён, как лагерь был. Огнепальные говорят: женские души... Скоро встанет солнце! И гляди: кедр зацветает... Люблю это время! Чувствуешь запах? Кстати, знаешь, какой сегодня день? Ровно тридцать лет назад меня похитили. У меня в дневнике отмечено.
Рассохин слушал её, молчал и смотрел в догорающий костёр. Надо было бы сходить и наломать из обгоревшего забора сухих досок, но не хотелось прерывать ощущения источаемого от её голоса счастья. Он манил, звал точно так же, будто и не было прошедших тридцати лет, и если поднять глаза, то появлялось чувство, будто время отмоталось назад и они снова в кедровнике на россошинском прииске. Перед ним сидела та самая отроковица Женя Семёнова, только словно подсвеченная изнутри, искристая, наполненная пузыристой, жгучей и терпкой энергией, как шампанское.
И это была единственная утрата за прошедшие годы.
Её состояние сначала изумляло Стаса, и он пытался объяснить это неким умозрительным образом, оставшимся в памяти, призраком, стоящим перед глазами, игрой светотеней — сначала от вечернего солнца, затем от обманчивых сполохов ночного костра.
Несколько раз за ночь он уходил от костра за дровами и там, ломая обугленный забор на пепелище, в полной темноте всё-таки смаргивал видение, тёр глаза, делал нечто вроде дыхательной гимнастики — не помогало.
Она рассказала уже почти всё о своих приключениях, но её что-то ещё беспокоило, какие-то забытые и важные детали прошлого, сумбурно пришедшие на память.
— Да, я Лизе отснятые плёнки отдала! — спохватилась Женя. — Они упакованы хорошо — в чёрную бумагу и пеналы.
