Запах цветущего кедра непременно заставлял слушать природу — пение птиц, шелест листвы и журчание воды. Внутри палатки царила мгла, но при этом холод и сырость постепенно пробуждали сознание. Женя быстро заменила влажный подстилённый спальник на жердёное основание, чтобы избежать неприятного разницы в температуре....
— Наркотики, что ли? Накурилась?
— Ничего я не пила, — амазонка заплакала и вцепилась в руку. — И не курила... Помоги... Если спас, помоги... Не оставляй! Поговори со мной! Расскажи что-нибудь! О любви!.. Мне так хочется поговорить с мужчиной о любви! Ты любил ту отроковицу, что у тебя похитили?
— Ладно, придёшь в себя — поговорим, — пообещал он. — Спи!
— Да я и в самом деле не пила! Ненавижу спиртное!
— Отчего же дурная?!
— От запаха...
— Всё равно тебе надо отдохнуть.
— Ты не уйдёшь?
— Надо кое-что проверить, — уклонился он.
— А если опять схватят? Нет, я боюсь! Хочу и боюсь.
— Мне что теперь, сидеть и охранять тебя? Надо женщин искать.
— Не ищи, — вдруг как-то сонно забормотала она. — Теперь я знаю: отроковицам хорошо. Мерлин однажды сказал: жизнь обездоливает, а смерть делает людей по-настоящему счастливыми. Мои сёстры перевоплотятся в русалок и в лунные ночи будут выходить из глубин на берег. Вижу их, лежащих на зелёной траве, на ветвях деревьев...
Рассохин попытался высвободить руку, но амазонка лишь стиснула жёсткие, колючие пальцы и на секунду стряхнула сонливость.
— Кто пытался украсть меня?
— Я и хотел узнать кто.
— От мужчины пахло... — забормотала она шелестящими пересохшими губами. — Даже не знаю чем. Какое-то ароматическое вещество. Пошла на запах, как кошка на валерьянку. И поймала кайф, будто от кокса.
И замолкла, расслабив когтистую, птичью руку.
Люк и дверь в убежище остались открытыми, и было слышно, как вернулся кавказец: лёг, свесил голову, задышал часто и шумно.
— Заслужил честно, — похвалил он и поставил тушёнку рядом. — Вот ещё бы говорить умел...
Пёс награду даже не понюхал, отполз назад и положил морду на лапы. Рассохин спустился и принёс ложку.
— Как хочешь, тогда сам съем. Не пропадать же добру!
Он съел тушёнку, не разогревая, и достал трубку. Пёс не любил дыма и предусмотрительно отполз от люка.
— Если молчуны пытались украсть нашу амазонку, значит, дела некудышные? — спросил Стас.
Где-то над Карагачом всходило солнце, в кедраче посветлело и даже пробился единственный луч, кровавым пятном отметивший сухостойное дерево. Стас докурил и вычистил трубку.
— Надо проверить, — заключил он. — Может, вода за ночь спала.
Он не будил Анжелу ещё час, после чего поднял и велел одеваться: оставлять одну, даже под надзором кавказца, было рискованно.
