Автор
В квартире царил тихий мрак, где каждое движение как будто задумчиво звучало в ушах. Ярость и разочарование заставляли меня смеяться над своими страхами, губы сама собой поднимались в улыбку, когда я представляла себя без Жени, ведь он так ослепительно светил в моей жизни....
Только я хотел объяснить ему, что это он зря, он схватил меня за пиджак.
– Ты… – начал было он.
Я схватил его в ответ. Дёрнул. Размахнулся и как следует зарядил. Его башка мотнулась из стороны в сторону, и снова я ощутил привкус крови во рту.
– Не подходи к ней! Проваливай отсюда!
– Егор! Женя!
Мы сцепились, как два пса. Кулаки у Настькиного новоиспечённого дружка были, как кувалды. Но хрен я отдал бы ему своё. Перед глазами плыло, лёд, ограда, трибуны – всё перемешалось. Боли я уже не чувствовал, только солоноватый вкус крови, адский гнев и желание удавить эту ледовую знаменитость.
– Решил, что можешь лезть? – процедил я, стирая кровь с губы. – Хрен ты её получишь!
Он было двинулся на меня. Я сжал кулаки. Драке я всегда предпочитал диалог, но раз так… В школьные времена мы с парнями нередко объясняли чужакам, чья и где территория. Видимо, нужно было вспомнить, как это. Боль всё-таки дала о себе знать, стоило мне сделать шаг. Сука!
– Это моя…
– Хватит, – Настя решительно встала между нами, спиной к Егору.
Все находившиеся на катке замерли и смотрели на нас. Я сжал челюсти и чуть не выматерился. На скуле её защитника кровоточила ссадина, но, в отличие от меня, он, судя по всему, кулачные бои практиковал частенько.
– Разговор не окончен, Настя.
– Окончен.
– Я тебя…"
"– Ты слышал, что она сказала? – подал голос хоккеист.
Если бы не девочки на льду и не Настя, я бы на доступном русском объяснил ему, куда он может валить. Я перевёл взгляд на каток, на Настьку.
– Мы ещё поговорим, – сказал я жёстко и пошёл к выходу.
С каждым шагом боль в ноге становилась всё сильнее, сбитые костяшки на кулаках ныли. Но я бы, будь оно всё неладно, продолжил с того, на чём мы остановились. Ревность обжигала изнутри. Дверь закрылась, и я, навалившись плечом на стену, потёр переносицу. Проклятье!
– Сукин сын, – процедил я сквозь зубы. Поймал на себе взгляд какого-то пацанёнка, тащившего сумку едва ли не больше его самого.
В висках трещало, во рту стоял привкус крови, а в душе медленно начинало просыпаться понимание: ни хрена она не простит. Так, как сейчас, она не смотрела ещё никогда.
Я закрыл глаза, и, словно наяву, увидел её. Она смотрела на меня, в глазах – ледяная пропасть. Заставить Степанова состряпать то злополучное заключение было ошибкой. Но какую цену мне придётся за неё заплатить, я понял только теперь. Настя…
– Она лучшая, – услышал я детский голос. Поднял веки.
