Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Далёкий гром прокатился сквозь скальное основание Выскирега, отдаваясь не в ушах, а прямо в груди.
– Море пришло!.. – ахнул Сибир.
Сын кружевницы первым сообразил, что творилось. И какая погибель шагала пещерами вместе с великой волной.
Дальше он не думал, он вершил должное.
Мигом подхватил на руки царевну.
Кинулся вон, к ходу наверх.
Пропадай блюдо с блинами, пропадай многоценная волоха, шитый столешник! Голову унести бы!
Нерыжень вздёрнула подол – и только замелькали ноги в мягких сапожках. Тени от фонаря ломались на неровных стенах.
Глядя через плечо Сибира, Эльбиз увидела, как из колодца вырвался водяной столб.
Взмыл до потолка. Снопом пены, косматым облаком брызг…
Завис на мгновение…
Сложился в подобие человека, безобразное, зловещее, жуткое…
Простёр к царевне руки в струящихся рукавах…
И рухнул, погасив брошенный у колодца светильник.
Вода хлестала неудержимым потоком, заливая пещеру.
Накануне суда
В обычные дни Правомерная Палата, или по-простому судебня, стояла сумрачная, гулкая, пустая.
Ознобиша с худеньким служкой стояли посередине.
– Верно ли, Мартхе, что здесь вся как есть Гедахова Правда, записанная узлами?
– Так многие думают, – тоже почти шёпотом отозвался Ознобиша. Говорить в полный голос казалось страшноватым и непристойным, как в храме или в гробнице.
У дальней стены, на ступенчатых подвысях, громоздились каменные престолы. Большой – для судьи. Два малых по сторонам – для учеников и помощников, полномочных говорить весомое слово.
