Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Эрелиса метнули в стремнину: хочешь – плыви, хочешь – тони. Почему Фирин сразу выкликнул Гайдияра? Великий приговор – всегда венец представлению. Обещанная заедочка, чтоб позоряне до времени не разошлись. А тут… Что за подклад в этой тяжбе? Хотят сразу остолбушить Эрелиса? Заставить споткнуться, волю утратить?»
Голос с престола прозвучал почти сонно:
– Кто этот человек и в чём его вина?
Гайдияру не требовался ходатай перед законом.
– Это посрамление каменщиков зовётся в людях Латыней, и я предпочёл бы назавтра же забыть его имя.
«Ишь как подал-то! Для твоих…»
– Здесь говорилось о крови, – с прежней медлительностью заметил Эрелис. – Кто убит?
Гайдияр усмехнулся – больше голосом, чем лицом:
– Досуг ли правителю помнить всякого, кто пал за него…
Ознобиша уверился, что был полностью прав в своих подозрениях. А Гайдияр продолжал:
– Верю, брат, тебе всё же рассказывали, как в первые годы после Беды, знаменитые смутой и неустройством, подлый народишко буйными толпами ломился в города…
«Государь! Государь!.
– …Были там люди бедные, бесприютные, а были злые, разбойные. Лиходеям мои порядчики давали от ворот поворот, а бывало, что и насмерть вставали.
Ознобиша бессильно ломал пальцы об отслон судейского кресла, в точности как Эльбиз накануне.
Народ слушал Гайдияра в торжественной тишине. На последних словах молчание вскроил женский стонущий вопль. Так, не находя ушедшего моря, рыдали над старым берегом выскирегские чайки. Так бьются в саднящем, только что разразившемся горе.
«Либо по выученному уроку, по тайному знаку…»
– Да, – обернулся Площадник. – Ты права, горькая вдовинушка. Честной муж твой Званко был тогда меж храбрейшими. Он в глаза не видал шегардайского государя, но осиротил своего сына затем, чтобы годы спустя сын Эдарга вдову его рассудил с ненадобным камнеделом! Да! Ибо не я здесь истец! Покажись нам, добрая Званица, встань без страха перед судьёй!
В круг нерешительно вступила женщина в бедняцкой кручине, сопровождаемая выводком ребятни.
