Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Или помстилось?
– Как же нам, – медленно проговорил Гойчин, – узнать витязя Светела, если вдруг дорога встречь выведет?
– Поклон из дому ему передали бы, – посулил Ирша.
– Это просто. Он как ты. – Жогушка кивнул на светлокудрого андархского вымеска. Уверенно пояснил: – Только краше. А запоёт, так аж светится! И в руках всё живёт!
Впереди подробно виден был шатёр и рундук при нём. Под навесом, в плоских корзинах, теснились кукольные рати. Витязи в чешуйчатых бронях, нарядные свадебные поезда… зверьё, птицы. Народ наседал, дети и взрослые поровну.
– Бабушка шьёт, я нитки вью, – похвастался Жогушка.
У рундука сидел на скамеечке плечистый мужчина. Что-то говорил, улыбался покупщикам. И до того пристально вглядывался в лица, что воронята неволей замедлили шаг. Обоим показалось – только дай упереться в себя этому взгляду, и Жогушкин второй отец узрит их насквозь. С их тайным воинством. С Лихаревым орудьем… со всем, что ведала только грудь да подоплёка рубахи, а уже сорочка не знала.
Ребята дружно вспомнили о Нетребкином острожке, который не поминали наказуемо долго.
– Чести твоей не в пронос, добрый дикомытушко, – нарочно акая по-левобережному, сказал решительный Ирша. – Мы уж твоему батюшке в другой раз поклонимся.
Гойчин опустил повинную голову:
– Ныне дело безотменное ждёт.
Третий день на торгу
На третий день опасения воронят, что к ним никто так и не выйдет, сменились обречённой уверенностью.
Уже были куплены краски тёте Надейке, зареченские приправы для Лыкаша, даже вязочка отменных кресал – два себе, прочие на подарки.
Была тихо стянута с рундука пуховая безрукавка, на которую не хватило бы всех Лихаревых кормовых…
Между тем у Нечая торговля двигалась бойко. Красная соль, изгоняющая плесень, бирюза и частые костяные гребни нравились дикомытам. Нечай грузил на сани праздничные циновки Затресья, тёплые поддёвочки из Кисельни, прятал в сундучок-подголовник клинки булатных ножей – и лишь слегка досадовал, что не успел прихватить знаменитых Пеньковых лыж:
– Знать, Моранушка мне вдругорядь на Коновой Вен путь торит! А всё вы, дети Нетребкины, удачу торговую приманили! Чай, не отяготят ваших саночек подарки во имя Владычицы для давнего друга?
Он собирался кланяться подвоеводе калашников, чтобы проводил хоть до Вагаши.
И только у двоих воронят перед глазами маячил столб, чёрный в каменном гулком дворе.
