Уже в который раз он прикасался к тому, во что можно было верить и не верить, но как ни ломай голову, ни воюй с протестующим своим внутренним двойником, явление это существовало и никуда было не деться.
– Никанорыч, ты что, с ума сошел? – зашептал Воробьев, выставив автомат. – Куда мы пойдем? На тот свет, что ли?
– Молчи, – приказал полковник. – Вставай и пошли.
– Идите за мной и смотрите только себе под ноги, – предупредила Дара. – Ни в коем случае не поднимать глаз. Походка восточной женщины. И постарайтесь ни о чем не думать, в полной бесчувственности.
– Никанорыч…
– Заткнись, – оборвал Арчеладзе. – Потом все объясню.
Дара спокойно и медленно пошла в сторону ограждения, обходя крупные камни. Полы плаща ее волочились по верхушкам трав, пригибали их к земле, и полковник почти физически ощущал, как за ее спиной возникает некое разреженное пространство, в котором им и следует находиться. Она вывела их на скользкую, глинистую дорогу, разбитую колесами бронетранспортеров, и направилась по ней к открытому проходу сквозь колючую проволоку, где маячили в темноте голубые каски.
– Спокойно, полное расслабление, – еще раз предупредила Дара. – Опустите оружие. Взор потуплен. Чтобы не думать, считайте шаги.
Непроизвольно Арчеладзе стал думать, точнее загадывать – если сейчас они незамеченными пройдут мимо часовых и ничего не случится, то придется поверить…
И не успел закончить мысль.
– Не мешай мне, Гриф! – шепотом, сквозь зубы произнесла она. – Замолчи!
Идти мимо противника, глядя себе под ноги, полковнику еще не приходилось…
Он считал шаги и видел только полы ее плаща на отлет и облепленные грязью задники сапог. Так продолжалось долго, счет перевалил за четыреста, монотонность шага смирила мысли и чувства. Арчеладзе будто очнулся, когда едва не налетел на Дару.
Все было позади – зона, ограждение, «миротворцы». Они стояли на каменистом склоне соседней плоской горы, в полукилометре от деревни, где квартировал батальон морских пехотинцев США.
– Сейчас мне нужно уйти, – сообщила Дара. – На обратном пути найду вас… И вот что, Гриф. Сейчас можешь сомневаться, сколько угодно. Но когда я тебя веду – не смей.
– Прости, Дара, – вымолвил он. Плащ опахнул траву от резкого поворота и, тяжело колыхаясь, медленно полетел над землей. Воробьев выждал, когда она пропадет во тьме, выпустил из рук автомат.
– Что это было, Никанорыч?
– На хрен… Не спрашивай, не знаю, – отмахнулся Арчеладзе. – Пошли, пока не рассвело.
Православный храм, очертания которого хорошо просматривались на фоне неба, был очень похож на многие церкви в Москве и создавал обманчивое ощущение мира, сонного дождливого ночного покоя, какой бывает поздней осенью где-нибудь на Воробьевых горах.