Сентябрь 1946 года, Львов — город пустых улиц и призрачных снов. Алексей Кравец, бывший капитан контрразведки Смерш, с трудом поднимается со своего железного нары. В двери плескается ветер, а надзиратель с кобурой на ремне стучит по порогу, словно гонец из другого времени. "Твои лучшие денечки уже прошли", — прокличет невеселая мысль, когда фигура охранника оканчивает свое плаванье....
Работники кафе прятали глаза, не возмущались.
– Ты еврей? – Здоровяк с ехидными глазками схватил за рукав халдея, пробегающего мимо. – Смирно стоять, кому сказано! Почему рожа такая? Ты еврей?
Официант испуганно пробормотал, что никакой он не еврей, просто кучерявый с рождения. Мол, я местный, с Тернопольщины. У отца мелкий бизнес по производству матрасов.
– Я же говорю, еврей! – Посетитель заржал. – Ладно, вали отсюда, не порти настроение. С тобой мы еще разберемся!
У Вадима неоднократно сжимались кулаки, душа рвалась в бой.
Компания вела себя развязно, молодчики изъяснялись исключительно матом. Звенели стопки. Люди Гныша пили за скорую победу, за окончательное решение польского, еврейского, а заодно и русского вопроса.
– Музыку давай! – заорал чернявый субъект с редкими усиками. – Эй, прислуга!..
Персонал включил что-то тяжелое, режущее слух.
– Михась, по половинке разливай! – скомандовал Гныш. – У нас еще мероприятие вечером. Чтобы как стекла были!
С каждой минутой сидеть тут становилось все рискованнее.
В разгар веселья к столику Гныша приблизился невзрачный тип, которого тот, по-видимому, знал, начал что-то говорить. С физиономии этого субъекта не сползала подобострастная мина. Касьян хмурился, слушал, потом махнул рукой. Дескать, проваливай. Заморыша как ветром сдуло.
Музыка оборвалась."
"Вадим напрягся и услышал кое-что очень интересное.
– Слышь, хлопцы, эти долбаные сыщики его нашли.
– А улица-то какая? – уточнил чернявый бандит.
– Кретин ты, Михась. – Гныш покрутил пальцем у виска. – Там всего одна улица, село это, пять минут езды от Постычева.
– Мочить будем? – деловито осведомился горбоносый тип. – А стоит ли связываться, Касьян? Старикашка и сам вот-вот загнется.
– Поговори мне еще, Карпо! – прошипел Гныш. – Говорю же, живчик, да и счет у меня к его семейству с незапамятных времен.
Сердце капитана тревожно екнуло. Фамилия Лановой была ему знакома по воспоминаниям Кравца. Он не стал дожидаться, пока пара громил покинет заведение. Поднялся, стараясь не светиться в полный рост, оставил на столе купюру в сто гривен, начал пробираться к выходу.
