Сентябрь 1946 года, Львов — город пустых улиц и призрачных снов. Алексей Кравец, бывший капитан контрразведки Смерш, с трудом поднимается со своего железного нары. В двери плескается ветер, а надзиратель с кобурой на ремне стучит по порогу, словно гонец из другого времени. "Твои лучшие денечки уже прошли", — прокличет невеселая мысль, когда фигура охранника оканчивает свое плаванье....
Никакой инициативы, уяснили? Газарян, за мной, в дом.
Алексей с товарищем ворвались в хату с автоматами наперевес. Газарян перекрыл второй выход. Семья готовилась к трапезе. Все сидели за накрытым столом, сцепили руки, молились, распахнули глаза, оторопели.
– Снова вас приветствую, гражданин Криветко и почтенное семейство! – Алексей широко улыбался. – Передаем пламенный коммунистический привет, как говорится. А ну, встать там и слушать сюда! – рявкнул он, стреляя пальцем в печку.
Девочка заплакала, стала размазывать слезы по щекам.
А ведь действительно, с волками жить!.. Алексей передернул затвор, вскинул «ППШ». Злой он был сегодня на эту публику. Кто сказал, что офицер госбезопасности должен расшаркиваться перед врагами?
Они заголосили, стали что-то просить, умолять.
– Газарян, баб убери, – процедил Алексей.
Он подождал, пока закончится возня, сопровождаемая бабьим визгом. Захлопнулась крышка подпола.
Капитан подошел к фельдшеру, умирающему от страха.
– Говори! – приказал он.
– Я не понимаю, что вы хотите, – простонал тот.
– На совесть ему надави, командир, – посоветовал Газарян. – Это там, где трахея. Сразу заговорит.
– Не надо, пожалуйста, – взмолился Криветко.
– Прекращай ломать комедию, подумай о семье. В сарае гости, да? Одно дело – добровольный пособник бандитов, и совсем другое – потерявший ориентиры, запутавшийся, запуганный человек.
– В тени, – вставил Газарян.
– Долго не протянешь. Согласишься на сотрудничество, раскаешься – срок получишь небольшой, да и тот скостят, потому что Советская власть великодушна. Она основана исключительно на гуманистических идеалах. Что так смотришь? Будем говорить? Учти, времени у тебя мало.
Фельдшер сломался, как сухая коряга, рухнул на колени, стал уверять, что все расскажет.
– Только семью не трогайте! Люди из леса обращаются ко мне не очень часто, но иногда случается. Я даю им лекарства, провожу ночью несложные операции. Бабулу ни разу не видел, знаю Фадея Коровяка. Тот у Бабулы на подхвате, при немцах был мелким функционером ОУН, руководил подпольной типографией. Сейчас он заматерел, оброс бородой. Я не знаю, где схрон Бабулы.
