Красотка… Его сестра?
Я заглянула в биографию: так и есть. Младшая дочь Бестужева. Ей тридцать, но на фото она едва до двадцати дотягивала. В снимке что-то казалось неправильным, какой-то неуловимый флер прошлого.
По привычке покручивая в пальцах паркер, я откинулась в кресле.
Об Андрее не было ни слова. Я надеялась, что-нибудь намекнет, как он был связан с этой семьей. Но, может, я не там ищу. В конце концов, он только горсть земли на гроб сослуживца бросил.
Все тщательно взвесив, я связалась с охранником:
– Попробуйте поискать в Москве Андрея Ремисова. В последний раз он был там.
Я отключила трубку. Сердце прыгало в груди, а пальцы задрожали, словно я совершала ошибку. Андрей обещал, что когда-нибудь найдет меня сам, но мне позарез нужна помощь, а этого так и не произошло.
Надеюсь, он даст о себе знать, если я начну искать его первой.
Поздно вечером, когда я уже легла и по привычке писала перед сном о чувствах к Эмилю, позвонил адвокат.
– Госпожа Кац, – голос был сдержанным, с нотками триумфа. – Вам разрешили свидание. В понедельник вы встретитесь с мужем.
Толстые стены тюремного коридора, до середины выкрашенные голубой краской, излучали прохладу даже в горячий полдень. Дышать было трудно – каменные глыбы давили, а от стука каблуков разбегалось эхо. Я ежилась от холода, страха и лязга решеток, когда меня пропускали дальше. Под ложечкой тревожно сосало.
Сопровождающий отвел меня в казенную комнату с плохим освещением и крайне бедной обстановкой. На стенах все та же ужасная краска. Из мебели стол, два стула и мусорное ведро в углу. Вот и пришли.
Я вопросительно оглянулась на тюремщика.
– Вашего мужа сейчас приведут.
За дверью раздался шум и я неосознанно шагнула к ней. С Эмилем мы не виделись два месяца. Два месяца я сходила с ума и выплескивала душу на бумагу. Два месяца в разлуке…
Когда дверь распахнулась, я задрожала от волнения. Силуэт Эмиля в дверях бросился в глаза – я отвыкла, что он такой здоровый. Руки, наручниками скованные за спиной, еще сильнее подчеркнули широкие плечи. На нем не было ни пиджака, ни кобуры, но черные брюки, белая рубашка и итальянские туфли остались прежними.
– Родная, – хрипло сказал он и закончил шепотом. – Девочка моя…
Я уткнулась в кулак носом, думая, что заплачу, так захлестнули эмоции. Эмиля поставили лицом к стене, чтобы снять наручники.
– Полегче! – прорычал он, когда их дернули слишком сильно. – Я тебе не урка… Я жену защищал беременную. Ты поступил бы так же, если мужик.
