Автор
В палате реанимации Дженнифер Диана медленно открыл глаза, утонув в бесконечных тенях ночи и заботящихся лиц. Юлия Вебер стояла рядом, ее взгляд скользил между белым полотном и белой кровью. Она была несказанно разочарована тем, что гипноз не помогает восстановить сознание Дианы. Диана почувствовала на себе их взгляды и поняла, что ее жизнь стоит жертвы....
Тьму переждать. Попытаться понять. Вспомнить, при каких обстоятельствах расстались и кто кого в итоге бросил.
И я бросил.
Отправил, куда глаза глядели.
Чтобы в одиночку властью наслаждаться. Смаковать. И медленно сходить с ума от мысли, что она может быть счастлива и без меня.
Сам утопил. За нас двоих решил.
Но она могла сказать о сыне.
Сучка.
Могла.
Но боялась.
Всю дорогу до города Эльман не спал. Говорил, говорил без остановки. Он не мог наговориться, а я наслушаться. Впитывал как губка каждое слово из той жизни, которую проживал он без меня.
Больше так не будет. Не будет бабушки и мамы без отца.
- Бабуля готовит вкусные пирожки. Мои любимые с капустой. А твои?
- Я как-то не ел пирожков, - ответил я напряженно.
Реально не ел. И удивленный взгляд Эльмана толкает меня на мысль, что это странно.
- Правда?
- Правда. Но если бы ел, мои любимые были бы тоже с капустой, - убеждаю малого.
Он улыбается. Я тоже. Зависаю немного, но стараюсь не отвлекаться от дороги. Нельзя. Доедем и наверстаем, все наверстаем.
Бросив взгляд в зеркало, ловлю свет фар. Коля догоняет, а внутри – она. Конечно, никуда она не денется. При мысли о Диане вновь просыпается зверь, который при сыне моментально засыпает.
Сын.
Новое слово.
Пытаюсь ощутить языком, проговорить. Выходит сложно. Тяжело. На грудь плиту словно положили, придавили и заставили говорить.
А как говорить? Плита же. Каменная, тяжелая. Холодная.
Пока не получается. И говорить с сыном тоже тяжело, Эльман будто чувствует это и болтает без умолку.
Такое ведь невозможно?
Или возможно?
Мы приехали глубокой ночью. Под конец дороги я ехал в молчании – Эльман заснул. Я этого желал и не желал одновременно. Тяжело, не свыкся, но и радостно до дикости.
Когда я взял его на руки и занес в дом, меня будто в камень превратили. Дыхание такое родное лицо опалило. Он спал в моих руках. Маленький, беззащитный. А я был тем, кто теперь отныне защищать его должен.
За что она так со мной?"
"А за что я так с ней?
Когда все докатилось до такого, что я четыре года не знал о существовании у меня сына? Врачи же сказали, что не беременна. Я отпустил. А она промолчала.
Сука.
Моя маленькая девочка.
Я уложил мальчика в кровать. Здесь все было готово для него. Для нас.
