Валерий держит Ирину в своих объятиях, затягиваясь тлеющими сигаретами. Медленный дым поднимается к потолку, заставляя их молчать и замедлять каждое движение, как будто время приостановилось. Ирина чувствует не только его страсть, но и его нерешительность перед новыми днями после сексуальных моментов....
Брюки еще хранили следы когда-то наведенных стрелок, но пузырились на коленках, а внизу были настолько замызганы, что не спасал даже их мышиный цвет. Но это еще можно было бы пережить, хуже другое – от Полохова довольно крепко пахло немытым телом.
Ирина почувствовала себя так, будто ей дали пощечину. Она не была высокомерной и уважала людей – и рабочих, и лимитчиков, и колхозников, и кого угодно. Но когда человек, собираясь знакомиться с девушкой, не считает нужным помыться и погладить брюки, тут уж, простите, какая разница, дворник он или академик? Как мог Бабкин подумать, что она согласится встречаться с подобным убожеством?
Она хотела сразу уйти, но Бабкин втянул ее в профессиональный разговор, пришлось задержаться.
Через несколько дней Бабкин заглянул к ней в кабинет и стал рассказывать, какой Полохов дурак. Оказывается, церукал понадобился не для медицинских целей, а чтобы таким остроумным образом выразить, что от новой знакомой Полохова тошнит.
«Действительно, дурак», – пожала плечами Ирина, но помпрокурора не унимался, а продолжал расписывать во всех подробностях, как Полохову не понравилась ее «спина гребца», «мефистофелевский подбородок» и «овечьи кудри».
Ирина попросила Бабкина больше не затруднять себя хлопотами об устройстве ее личной жизни и понадеялась, что он отстанет, но не тут-то было.
Помпрокурора стал в разы дружелюбнее и развязнее с нею. Заходя к Ирине на кофеек, он стал позволять себе игриво хлопать ее по спине и говорить, ухмыляясь: «спина гребца», или «мефистофелевский подбородок», и подмигивал Ирине, мол, ах, какой же идиот этот Полохов.
За внешним дружелюбием и открытостью скрывалось желание унизить ее и лишить веры в себя.
