Жизнь — это просто огромная жестянка, в которой мы постоянно переживаем поток событий. В пробке я восклицаю, подпевая радиоприемнику о том, как жизнь ну ее в болото! Здесь серые машины и лица людей скрывают радостные признаки весны за окнами.
А задумывался ли ты, откуда у этих людишек оружия и боеприпасов до жопы? Причем не из разряда «эхо войны», а все новенькое, последних образцов…
— Ты хочешь сказать…
— Не хочу, Кондрат, но таковы факты. Среди тех бумаг, что Андрей тогда нашел, а я поехал и из сейфа достал, оказалось много интересного. Не только то, что касалось торговли оружием с иностранными державами, но и с нашими, доморощенными «борцами за идею». Я ж любопытный! Мне ж, твою мать, никак невозможно было просто отвезти эти бумаги отцу и забыть о них, как о страшном сне.
Замолкает на секунду и по его лицу словно судорога короткая пробегает.
— А потом, уже в подвале сидючи все понял. И Андрюху убить он велел, и меня сразу решил грохнуть. Просто страховки для. Даже я не должен был знать, что в тех бумажках написано. Но я отбился, хоть и оказался на нарах. А он потом бумажки перебрал и понял, что там далеко не все. Помог мне выйти из тюрьмы, еще какое-то время заигрывал со мной, прощупывал. А потом все для себя решил и миндальничать перестал.
— Это другое, Сереж. Те документы, которые есть у тебя, небось не указывают на Борзунова лично. Там не стоит его подпись, не вклеена фотография… Зато они замазывают по сути все наше правительство оптом. Так что с этими бумагами тебя не пустят ни на один телеканал. Все хотят жить. Мой же компромат — очень личный. И бьет точно по твоему… — запинаюсь, уже начав говорить, и торопливо поправляюсь.
Замолкаю. Смотрят вопросительно, но я не собираюсь ничего пояснять. И уж тем более ничего не хочу показывать. Первым приходит в себя Стрельников.
— Дура ты. Он просто убьет тебя, заберет себе этот конвертик и все. Если ты начнешь его шантажировать.
— Ты не понял. Я не собираюсь его шантажировать.
