Жизнь — это просто огромная жестянка, в которой мы постоянно переживаем поток событий. В пробке я восклицаю, подпевая радиоприемнику о том, как жизнь ну ее в болото! Здесь серые машины и лица людей скрывают радостные признаки весны за окнами.
Водители машин, которые стали свидетелями произошедшего кошмара, останавливаются, глушат моторы и выходят, растеряно глядя на перевернутый спорткар. Приближаться явно боятся. Все, кроме тех, кто стрелял. Джип замирает рядом, оттуда выпрыгивает мужик, торопливо подбегает к Поршу, падает на четвереньки, но вместо того, чтобы помочь человеку в нем, начинает его торопливо обыскивать. Это я вижу совершенно точно, потому, как в угаре погони выскакиваю из своей машины и оказываюсь совсем рядом.
— Эй!..
Мой голос звучит хрипло.
Мужик, который рылся в карманах пиджака погибшего, вскакивает, нервно оглядывается, мазнув взглядом по мне, и кидается обратно в джип. Водитель газует и машина срывается с места…
Я в шоке. Только этим можно объяснить то, что я делаю дальше, вместо того, чтобы убраться отсюда куда подальше. Иду к перевернутому Поршу и сажусь на корточки у водительской двери. Парень внутри — мертвее не бывает. Лицо — страшная черно-красная маска.
Неподвижны? Господи, да он жив!!!
Вскакиваю и ору так, что чуть не срываю голос:
— Врача! Есть тут врач?! Скорую! Он жив!
Народ, собравшийся вокруг, начинает шевелиться. Но так нерешительно и вяло! Бегу к своей машине, хватаю телефон. Трясясь от возбуждения набираю службу спасения. Занудная барышня принимает вызов и при этом уточняет — кто я, кой-черт меня занес на место происшествия и как со мной в случае чего можно будет связаться.
Бегу назад, к Поршу. Никто по-прежнему не рискует приближаться к окровавленному телу в нем. Не верится, что он жив — в таком виде живыми не бывают. Но он стонет. Снова присаживаюсь рядом.
— Терпи. Не помри теперь только. А то получится, что все зря. Слышишь меня? Дай знать, что слышишь.
И тут он открывает глаза.
Ничего сверхъестественного. Самые обычные серые глаза. Но на лице залитом черно-красной кровью они — серые, живые — выглядят так, что я вздрагиваю. Словно на грязном стекле кто-то два чистых окошка протер. А там свет. И боль. И ярость."
"Испытывая мучительную жалость, которая норовит скопиться комком в горле и потечь из глаз, спрашиваю:
— Ты как?
Смотрит, молчит. То ли не слышит, то ли не понимает.
— Да не молчи же! Поговори со мной!
Пытается.
