Жизнь — это просто огромная жестянка, в которой мы постоянно переживаем поток событий. В пробке я восклицаю, подпевая радиоприемнику о том, как жизнь ну ее в болото! Здесь серые машины и лица людей скрывают радостные признаки весны за окнами.
— Если уж ты настаиваешь на упоминании этой фамилии, то во-первых, я уверен, что господин Борзунов об аресте Коршуна уже прекрасно осведомлен, во-вторых, наверняка, как и мы, не сомневается, что затеянная подстава — шаг не против Коршуна, а против него самого, в-третьих… В-третьих, звонить мы ему просто не будем.
— Почему?
— Потому что Коршун нам этого не простит, а ссорится я с ним никак не намерен.
Опять они загадками заговорили…
— Слушайте, а это нападение на него как-то связано с тем, что Сергей нашел в пряжке? Что там все-таки было?
— Не твоего ума дело! Вот ведь неугомонная баба! Навязалась на нашу голову…
— Я не навязывалась! Хоть сейчас уйду.
— Ага. И тебя тут же кокнут, а потом из тюряги выйдет Коршун и кокнет нас.
— Как же он выйдет, если вы ему помочь не хотите?
— Бля-я-я…
Стрельников опять страдальчески прикрывает рукой глаза, всячески демонстрируя мне, как же я его замучила.
— Тогда я сама позвоню Борзунову. Мне бояться поссориться с вашим Коршуном нечего. Я ему и так — вражина.
— Вот так прям возьмешь и позвонишь?
— Вот так прям возьму и позвоню!"
"И действительно звоню, пока запал не прошел. Номер его мобильного зашит в моем телефоне уже давно. Да, мы знакомы, но я предпочитаю вспоминать об этом пореже… Трубку долго не берут. Потом сухой мужской голос коротко произносит:
— Да.
— Александр Петрович, здравствуйте. Это вас Ксения Соболева беспокоит. Вы… Вы можете со мной поговорить?
Длинная пауза. Вряд ли он забыл меня. Наверно просто прикидывает, чем ему грозит этот звонок.
— Да.
— Я по поводу Сергея Коршунова…
Пауза еще длиннее.
— Я не могу и не хочу сейчас об этом говорить даже с вами, Ксения. Простите…
— А когда?
— Когда что-то буду понимать.
Молчим. Вздыхает.
— Вы-то какой судьбой в этом деле?
— Мы… Мы с ним соседи.
— Ну да… Позвоните мне через неделю, Ксения, может быть…
Я закипаю.
— Неделя в вашем высоком кресле и неделя в СИЗО — это разные вещи.
Опять молчит, видимо сдерживая себя.
— Я знаю.
И короткие гудки.
— Ну ты даешь!
Это Стрельников. Кондратьев более практичен:
— Что сказал? Послал?
— Что-то типа того.
Стискиваю зубы. Не могу это все так оставить. Ничего… Еще поглядим как он после запоет… Набираю еще один номер и с всегдашним облегчением слышу дорогой мне голос. Бабушка. Она — моя единственная близкая душа на всей земле. Родители уже довольно давно не имеют к моей жизни никакого отношения. Причем каждый по отдельности.
