В редакторском кресле уютно сидит майор Мишаков, обнажив черты лица и готовясь расписать свою жизнь в официальном документе. Комната огромная, окна в пол, стену засыпали старыми тесами, пол трещинами, как у барака на Таганке. Мебель – крестьянская мудрость из древних досок и деревянных коробов. В воздухе читается дух времени, где каждое слово в документе — важнейший камень в застывшую стену истории....
К выходу Лиса повела Ника совсем другой дорогой. Они прошли через просторный бальный зал и вышли в картинную галерею. Ника поразил портрет балерины, висевший на самом видном месте. О том, что изображена именно балерина, можно было догадаться только по тому, что за присевшей на краешек кресла фигуркой был виден кусочек зеркала и словно поперечина балетного станка. Девушка на портрете была хороша и очень грустна, облачена в пышную юбку и короткую меховую накидку. Руки, почти утонувшие в складках юбки, выражали массу чувств.
Ник остановился перед портретом, Лиса тоже остановилась.
– Это бабушка, – сказала она и взглянула Нику в лицо. – В Париже, по-моему, в начале шестидесятых.
– Та самая, которой шил Зайцев, а ты сидела на диване и не могла слезть?..
Лиса так удивилась, что даже рот у нее приоткрылся.
– Ты и это запомнил?!
Ник снова посмотрел на портрет.
– Ты на нее похожа.
– Да ну-у-у. Бабушка красавица, а я недоразумение.
– Как ее звали?
Лиса вздохнула:
– Суламифь Азур.
Теперь изумился Ник.
– Так она… знаменитая балерина! Я прекрасно помню это имя.
– Ну да, – согласилась Лиса. – Как Плисецкая.
Они еще посмотрели на портрет.
– Всякие великие художники ее писали, – продолжала Лиса. – И еще, кажется, у нее был роман с Робертом Кеннеди. Когда она про него рассказывала, у нее всегда было такое… заговорщицкое лицо. И еще она вздыхала."
"– Ты тоже все время вздыхаешь, – заметил Ник.
– Ничего я не вздыхаю!.. Пойдем?..
Они пошли дальше, и в дверях галереи Ник еще раз оглянулся на портрет.
– Я часто думаю, – продолжала Лиса, – куда она делась?.. Она же была, и когда она была, я так хорошо жила!.. Мне и в голову не приходило, что родители разведутся, а я брошу балет и всякое прочее начнется. Она всегда как-то так говорила, что было ясно: все будет хорошо, целую вечность хорошо. И я думаю: что значит, она умерла? Умерла, это значит, она сейчас где?.
– Я не знаю.
– Но ведь не может быть, чтобы ее совсем не стало. А, Ник? – Лиса с надеждой заглянула ему в лицо.
Он на самом деле не знал, что сказать. Говорить, как Суламифь Азур, так, чтобы стало понятно, что все будет хорошо целую вечность, он не умел. В загробную жизнь не верил. Чудес не ждал.
Лиса отворила решетчатую дверцу, озарилась кабинка, обитая бархатом и золотым шитьем, как будто распахнулась шкатулка для драгоценностей.
