Автор
Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится....
Монахи давно привыкли к его придури, к его молчанию и упрямству. Кто-то поговаривал, будто бы столь младой монах уже дал обет молчания, искупая пред Богом свои грехи.
Всяко, юноша стиснув зубы, пытался взяться за ложку крепче, но сила его покинула, пальцы сделались упрямо неподатливыми. Цокнув себе под нос, молодой монах бросил ложку на стол, и, переводя взведённое дыхание, глушил что-то в себе.
Дни не отличались друг от друга, равно как и ночи. Так было до этого момента, когда опустился прохладный сумрак тёплой ночи.
Юноша сглотнул, видя подле своей ложи знакомую фигуру. Отчего-то разбирало на смех при виде давнего-давнего знакомца, злосчастного князя Согорского.
- Ещё чего, - с неровной усмешкой молвил парень, мотая головой, - Я не трус и слабак, как ты.
- Как раз для сего надобно много мужества, - невозмутимо произнесла тень князя.
Молодого монаха разобрало дурацким сиплым смехом. Он обхватил себя поперёк живота, а второй рукой провёл по лицу.
- Так вот, какого это, - лихорадочно бормотал юноша себе под нос.
…
Так в нудной рутине наступило лето. Была среда, ранее утро.
Угрюмое молчаливое упрямство отца Алексея уже сделалось шуткой, и уж не оттого ли? – да монах всё принял послушания настоятеля, став на исповедь. Он молча внимал любому признанию, и едва ли он внимал, какой в них смысл. Бездушно и отсутственно он благословлял прихожан и братию."
"Нынче его угрюмость была славной, ибо много проще облегчить душу, ежели пред тобой столь отрешённый исповедник.
Отец Алексей безмолвно и бездумно осенял крестным знамением очередного прихожанина, даже не глядя, но пришлый не целовал распятия и писание, а оставался стоять подле всё такого же равнодушного исповедника.
Монах даже не отпрянул от прикосновения к своему лицу до того самого момента, как его лицо обернулось вверх.
Юноша сглотнул, не веря собственным глазам.
- Это я, Тео, - тихо молвил Генрих.
Молодой монах не верил своим глазам, и глядел подле себя с замиранием сердца. Его очи широко отверзлись, и он с безмерным алчанием взирал, искал, выискивал – то ли взаправду?
Откинув всякое сомнение, они впали в пылкие объятия друг друга.
- Сыскал же, сыскал, - тихо приговаривал немец, хлопнув Фёдора по плечу.
…
Они брели вдоль лесного озера, по серому песку, из коего торчали коряги ближних деревьев.
На глазу Генриха чернела повязка, закрывающая его непривычное для Басманова увечье.
Генрих выудил гладкий камешек, да подкрутив метнул на водную гладь.
