А еще ведь есть переписка на сайте знакомств.
И как начать об этом разговор? Я не знаю.
Словно чувствуя, Тимур проницательно интересуется:
— Ты какая-то притихшая. Сказать что-то хочешь?
— Нет, — пугаюсь. — У меня есть одна идея. Надо срочно попасть к Римме Харисовне.
Подмигиваю игриво.
— Сегодня?
— Думаю, завтра нас все равно к ней не пустят, найдут причину. Надо сейчас, Тимур. Я хочу у нее кое о чем спросить.
— Она не разговаривает… А хотя, о чем я, ты и мертвого заставишь говорить, женщина, — ворчит он, хватая меня за руку.
Неловко улыбаюсь всем присутствующим и перебираю ногами за ним. Довольно быстро мы доходим до лестницы на нулевой этаж. Озираясь, спускаемся.
— Как думаешь, ее не охраняют? — шепотом спрашиваю.
— Думаю, нет. Зачем? Она ведь никуда не уйдет сама.
Узкий коридор заканчивается дубовой дверью, подобной той, что я видела во сне. Отгоняю неприятные воспоминания, сжимая покрепче руку Тимура. Он в ответ сдавливает мои пальцы. Приоткрыв дверь, заглядывает первый и обернувшись, указывает, что можно заходить.
В комнате, нетронутой беспощадным апгрейдом Нонны, тихо и очень холодно.
Заметив на кровати силуэт человека, прикрытый одеялом, иду к нему.
— Здравствуйте, — громко произношу, и пожилая женщина резко открывает веки.
Внимательно осматривает меня, а затем Тимура за моей спиной и безразлично захлопывает глаза. Словно этот мир и мы ей абсолютно понятны.
— Вы нас помните?
Римма Харисовна трудно сглатывает слюну, и её веки тяжело опускаются.
Оглянувшись на Тимура, киваю ему. Мол, видел? Он с интересом осматривает комнату. Комод, старинный, покрытый лаком буфет и кресла, обшитые шелковой тканью.
— Знаете, кто мы? — задаю еще один вопрос. — Вернее, вы знаете, что мы сотрудники полиции?
Получаю заметный тычок в спину и пшикаю. Римма Харисовна снова закрывает и открывает глаза. Смотрит в потолок.
Мне вдруг становится безумно жаль эту больную женщину. У нее все было. И даже сын есть. Но она… так одинока.
— Рубины вашей мамы… они у вас, Римма Харисовна? — спрашиваю шепотом, привставая на цыпочки от нетерпения.
В темных глазах абсолютно не замечаю отчаяния или вины. Скорее, там стопроцентная апатия.
Как будто ей все равно! И правда, зачем нужны семейные ценности, реликвии или генеалогическое дерево, если родной сын предал и препятствует лечению?
— Где она? Где диадема?
Неясный кивок в сторону буфета и ровный вздох — единственное, на что способна пожилая женщина.
