И я буду чувствовать то же…
— Это не делает вас виноватой! — возражаю я пылко.
— Как же не делает? — качает она головой, — Ведь я воспитала его.
— Его воспитала среда, — отвечаю свекрови, — А вы ни при чём.
Лицо на экране мутнеет. Голова, опустившись, демонстрирует мне ворох уложенных завитков.
— До сих пор не могу с этим свыкнуться. Сердце болит!
— Так бывает, — утешаю её. И себя, — Люди любят друг друга. А, может быть, им только кажется… И когда любовь проходит, у них нет сил признаться в этом. И они начинают чудить.
— Но разве, же вы не любили друг друга? — сокрушённо вздыхает свекровь, — Мне казалось, что ваша любовь настоящая!
Я ощущаю, как боль заполняет утробу, мешает вздохнуть:
— Мне тоже казалось.
— Прости, прости! Я всё не то говорю, — тараторит Тамара Петровна, — Ты сама-то как? Что нового?
— Да, ничего, — улыбаюсь.
— А Давидушка где? Так хотела увидеть его!
Я смотрю на часы. Сама заварила, сама и расхлёбывай! Давид пропадает в слесарной обители. Витя теперь — лепший друг.
Только и слышно: «а Витя…», «мы с Витей…». Забавно осознавать, но я даже ревную! Только до конца не пойму. То ли сына к Вите. То ли Витю к нему?
— Он теперь взрослый совсем, — вздыхаю, — Я и то его редко вижу! В гараже пропадает, с девчонкой встречается."
"— Мальчики, да, своей жизнью живут, — подтверждает Тамара Петровна, — И что ты ни делай, поступят по-своему.
Я вспоминаю объятия сына. И фразу: «Мам, я всегда буду рядом с тобой». Мне хочется верить ему! Но я понимаю, реши он начать свою жизнь в другом месте, и я не сумею ему помешать.
Глава 9. Илья
Истошный вопль вторгается в сон. Вынимает меня из него. Тяжело и мучительно, как из тёмной глубокой ямы. Открываю глаза, упираюсь ими в стену. До сих пор не могу привыкнуть к тому, чего здесь нет. Тумбочка рядом с кроватью без ящичка. Но я по привычке шарю по ней! В ванной розетка с другой стороны. Но память тела вынуждает тянуться влево.
Вынырнув, слышу Снежанкино:
— Спи, Масюль. Я встану, — она спрыгивает с постели.
И хватает лежащего в кроватке Никиту.
Я, чуть обернувшись, смотрю на неё в свете тусклого ночника. Отодвинув халатик, она его кормит. Эта картина вызывает внутри столько чувств. Хочется любоваться ею бесконечно. Но одновременно хочется встать и уйти! Я не делаю ни того, ни другого. Я отворачиваюсь к стене и снова пытаюсь уснуть.
Стрелки настенных часов тикают.
«Кому сдались настенные?», — думаю я. И вспоминаю, как привёз их из дома. Повесил сюда.
