В мрачном трущебе, где время остановилось во времена оккупации, началась колонна узников — мужчины в белых робах, выстроенные в строгую форму. Сквозь железные ворота лагеря, как живой поток, накатывались на осажденную территорию. Воздух напряжен и холоден, чувствуется приближение страшной неизвестности за каждым углом....
Тогда Павел со скрипом нагибался, приставлял пистолет к его виску и объявлял, что считает до пяти, потом начнет стрелять. Пленник вставал и волокся дальше.
Два человека, бредущие по дороге, представляли собой весьма жалкое зрелище. На любого дунь — упадет.
Остался позади поселок Шлезе. Никольский не смотрел на трупы, лежащие там, отворачивался.
Дорога тянулась в скалы, изгибалась. Он принял решение не сворачивать с нее. Лучше пройти лишний километр, чем ползать по скалам.
Все труднее становилось следить за доктором.
Не дождешься, сука! Злость на время заставляла капитана проснуться. Он в ярости пинал Менделя по заднице. Почему тот тащится как неживой?! Потом его сознание вновь уносилось по спирали. Павел брел и видел сны. Ноги его заплетались.
Дорога огибала скалы, тянулась через лес. Потом пошли какие-то карьеры, редкие строения производственных контор, большинство которых лежало в руинах.
В какой-то миг Никольский не смог одолеть сон. Он упал на колени, голова его поникла. Павел сидел в пыли, качался, как былинка, не понимал, что с ним происходит.
Но вовремя включился тревожный звонок. Капитан вскинул голову, стал моргать, прогоняя сонливость. Он обнаружил, что доктор Мендель ковыляет прочь, уже готов вбежать в кусты. Плохой мальчик!
Павел ахнул, кинулся за непослушным пленником, схватил его за шиворот, когда тот уже пролез через кустарник и готов был свалиться в обрыв.
Тут из-за угла какой-то развалюхи вывалился растрепанный немецкий солдат, без каски, но с автоматом, весь такой чумазый, словно побывал в навозной яме. Он явно перенес контузию. Глаза его блуждали. Солдат прихрамывал, кое-как волокся через дорогу и не сразу обнаружил, что он тут не один.
Павел вскинул пистолет. Немец застыл, распахнул глаза.
— Руки вверх! — приказал Никольский.
Он целился в лоб, смотрел не моргая. Тут уж не до сна.
У немца задрожала нижняя губа, отвалилась челюсть. Но крохи разума под черепушкой еще сохранялись. Он медленно поднял руки.
Павел подошел к нему, не отводя ствола, стащил за ремешок автомат. Вот так-то лучше. Он пристроил оружие на плечо, отступил. Немец чуть не плакал, кусал губы.
— Иди отсюда, — сказал Павел и выразительно мотнул стволом.
