На березе трели скворцов играют весенний звон, Мадикен думает о новых сандалиях и календарных красках. Вокруг праздничный атмосферой наполняет рыночный вал в Юнибаккене, где Лизабет забивает гвоздь в полено, папа насвистывает и шумит в ванной, создавая радостную и живописную атмосферу весеннего дня....
Разве я не говорила, что повалят такие деньги, что всё кругом заблестит?
— Ой! — ахает Мадикен и краснеет до ушей.
Деньги лежат у Альвы в кармане передника. Мадикен должна пересчитать их. Ну да, всё точно: две бумажки по сто крон и две по пятьдесят, итого триста крон. Никогда ещё Мадикен не была так богата.
Альва смеётся, кружится с ней в танце и говорит, что сегодня счастливый день. И подумать только, как мама с папой обрадуются, когда узнают обо всём. Мадикен тоже кажется, что они обрадуются. Но всё-таки несправедливо, что Альва не выиграла ничего.
— Так уж бывает на свете, — говорит Альва — Одни выигрывают, а другие — нет, туг уж ничего не поделаешь.
И всё же она рада, просто удивительно!
— Ты можешь рассказать о выигрыше за обедом — предлагает Альва — Только скажи об этом осторожно, чтобы они не подавились супом, твои мама с папой.
Мадикен смеётся. Вот будет здорово выдать им за обедом такую неожиданную новость!
И вдруг мимо них по узкой улочке проходит тётушка Нильссон. Она продавала на площади свои крендели и теперь возвращается домой в Люгнет.
— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Альва.
— Паршиво, — говорит тётушка Нильссон — Что-то у меня всё шкворчит в животе, а что — не знаю.
И она тут же исчезает. А Мадикен как стояла, так и стоит, только вся радость её сразу улетучивается. Она снова вспоминает об ужасном происшествии с тётушкой Нильссон, и её вновь начинает глодать беспокойство: что же это такое шкворчит в животе у бедной женщины? А вдруг от этого умирают? А вдруг смерть уже не за горами? И тогда…
Альва смотрит на неё.
— Что с тобой? Тебе плохо?
Мадикен не отвечает. Она думает. А додумав свою мысль до конца, говорит:
— Альва, мы не скажем маме с папой о выигрыше. Потому что деньги мне нужны на одно тайное дело. Ничего не попишешь: у меня должно быть ровно двести пятьдесят крон.
Такого Альва не может понять.
— Что за глупости ты придумала?
— Это не глупости, это доброе дело, — уверяет её Мадикен.
— Ну что ж, это ведь твои собственные деньги — соглашается она наконец — и ты можешь делать с ними что угодно. Только не делай глупостей, прошу тебя.
Из тех пятидесяти крон, которые не идут на тайное дело, Мадикен хочет отдать половину Альве, так будет справедливо.
— Двадцать пять крон! Да столько я зарабатываю в месяц, не могу я принять таких денег, — говорит Альва.
