В глубокой атмосфере ночной Москвы, где каждое звено сети событий переплетается в удушающей неволе вражды, между людьми и их идеалами. Регина стремительно скрывается от опасности, но настигнуть ее может только тот, кто сумеет проникнуть за обволакивающую тишину жестокой борьбы в своих представлениях о мире....
Это все контролируется. — Хочу, чтобы поверила. Чтобы доверяла и не боялась моего возбуждения. — Вот. А то, когда ты строгая, мне страсть как охота что-нибудь натворить.
— А так не охота. Так ты послушный и покладистый.
— Покладистый. Куда хочешь, туда и укладывай.
Чарушина забирает у меня из рук цветы и вздыхает, кажется, высказав этим вздохом и то, что верит, и что извинения приняла.
— И это тоже мои извинения, — вытаскиваю из кармана куртки две шоколадки, из другого еще одну и вручаю ей.
— Зачем столько? — смущается она и берет шоколад.
— Понравиться тебе хочу.
— Вижу. Верю, — краснеет она, надеюсь, от приятных ко мне чувств. — Аж три притащил, чтобы не промахнуться: с ванилью, с мятой, с перцем.
— Так точно. Не знал, какие тебе больше по душе.
— С перцем — самые горячие извинения? Никогда такой не ела.
— Само собой. Самые горячие. Попробуй обязательно. Но его лучше есть, когда холодно. Очень согревает. Не знаю, есть ли у нас такой, я из Бельгии привожу.
— Телефон же… — бросается в комнату и, возвращаясь, отдает мне сотовый.
— Пока в пробке стоял, погадал на ромашках, — указываю взглядом на букет, который все еще у нее в руках.
— Что сказали? — с улыбкой опускает взгляд на цветы, будто их и спрашивая.
— Сказали: любовь между нами. А ромахи никогда не врут.
— Шамрай, ну что мне с тобой делать? — вспыхивает улыбкой, как загорается. В глазах ее синих тоже что-то вспыхивает. Что-то теплое.
— У меня куча вариантов, — чуть пригибаюсь к ней, таинственно понижая голос: — Есть приличные, есть не совсем приличные, а есть совсем неприличные.
— Давай начнем с самых приличных?
— Так и знал, — обреченно вздыхаю и киваю на дверь: — Пойдем. Ты обещала.
Она заправляет за ухо светлую прядку волос и смотрит на себя в зеркало.
На ней сейчас белая рубашка, заправленная в черные джинсы. Волосы заплетены, в ушах желтые серьги-кисточки.
— Я вроде обещала быть в платье.
— Обойдусь. Мне и так нравится. Как раз для самого приличного варианта.
— Только цветы в воду поставлю.
Не хочу даже на секунду выпускать ее из виду: прохожу чуть дальше в прихожую и опираюсь на стену. Наблюдаю за ней, за каждым ее движением.
— Мне никто не дарил таких красивых цветов! Вот ни разу! Ты слышишь? Если б ты знал, как я люблю ромашки! — громко и чуть насмешливо говорит она.
— Да?
— Да!
— Киса растаяла?
— Да! — Подворачивает джинсы, обнажая щиколотки, и обувает туфли-оксфорды.
