В руках актрисы лежит наконец-то выкупленная роль — она готовится к предстоящей сценической битве. В зале творится настоящая волна несогласия, когда Глафира, уверенная режиссер, объявляет о своей решимости убрать актрису из спектакля. Кровь начинает стучаться в голове спорящей партнёрши. Внутри театра идет буря чувств — любовь к роли, ненависть к злодею режиссера, а иногда просто нешуточная зависть....
– Да сядь уже куда-нибудь, что ты стоишь.
Глафира прошла вперед, кинула свою объемную сумку на совещательный стол, вытянула ближайший к начальственному столу стул и села.
– Замучили меня своими вопросами полицейские чины, – пожаловался Грановский. – Подозревают. Если бы не наше с тобой да Зины с Леной железное алиби, то и вовсе в каталажку бы замели.
– Не замели бы, – подала наконец голос Глаша. – Вы большая величина, с чего бы вас арестовывать?
– С того, что муж всегда главный подозреваемый, – пояснил он и спросил примирительно: – Чаю хочешь?
– Нет, не хочу, домой хочу, – позволила себе тягостный вздох Глаша.
– Репетицию на завтра отменим?
– Не можем мы отменять репетицию, Тихон Анатольевич, – произнесла Глаша, снова шумно вздохнув.
– М-да… – печально протянул худрук, – помирай, а дело делай. – И откровенно признался, повторив извинение: – Ты уж не держи обиды, что так на тебя напустился, но когда прошел первый шок, отвечая на вопросы следователя, я внезапно вдруг поймал себя на мысли, что совершенно обескуражен твоим поведением в тот момент.
Это были те же самые вопросы и то же самое недоумение с завуалированным обвинением в холодной рассудительности, что высказал ей пятнадцатью минутами ранее Юрий Лепин, только сформулированные в иной форме, более интеллигентно и тонко.
Глафира не сразу ответила, спокойно выдержав внимательный, изучающий взгляд Грановского.
– Когда мне было пятнадцать лет, умерла моя бабушка.
– Я помню, – кивнул Тихон Анатольевич.
– Только мало кто знает, как именно она умерла, – словно не услышав его слов, продолжила Глаша.
