Молодая режиссер Глафира Пересветова готовит к премьере скандальную постановку. Когда вокруг спектакля разворачивается опасная интрига и происходит убийство, она вынуждена разбираться в запутанных страстях театральной среды, одновременно решая собственные личные проблемы.
Они все сделали, как обещали взрослым, со всем справились – не плакали, не шумели, не гоняли по коридорам, больница и медперсонал от их нашествия не пострадали.
Зато теперь носились по больничному скверу по пути к стоянке машин с чувством хорошо выполненного задания, орали, хохотали, играли в догонялки, ничем более не сдерживая себя.
Через пару дней после ослабления карантина Игорь пригнал для Романа Матвеевича служебный автомобиль, оформив все разрешения на ее вождение на него и, на всякий случай, на Трофима, которого вроде и ждать перестали: то у него там служба, то карантин всех посадил под домашний арест, после которого снова служба и какая-то совсем уж таинственная командировка. Никак он до них добраться не мог, но на всякий случай и его внесли в разрешение на пользование автомобилем.
И Глафиру сразу же освободили от работы штатным семейным водителем, а Роман Матвеевич получил большую мобильность.
– Слушай, может, погуляем? – предложил Трофим Глафире, как только они вышли за больничную территорию к стоянке. – Раз уж ты освободилась пораньше, и погода прекрасная.
– А давай, давно я что-то в городе не гуляла, – согласилась Глаша.
Они сели в ее машину, распрощавшись с детьми и Романом Матвеевичем, спешившим вернуться домой. Разведов-старший вообще всерьез увлекся работами на участке и развил бурную хозяйственную деятельность (ясное дело, по согласованию с самим хозяином).
– Где предпочитаешь прогуляться? – на правах местной жительницы поинтересовалась Глафира. – Ты с городом знаком? Ты же бывал у нас раньше?
– Не сказать, чтобы хорошо знаком, но приезжал, и не раз. Давай традиционно, в Центральном парке, вдоль реки пройдемся. Может, посидим где-нибудь.
– Принимается. – Глафира пристегнулась и завела мотор.
– Удалось тебе узнать то, что ты хотела, у твоего следователя? – спросил Трофим, когда они вошли на аллею, ведущую к набережной реки.
– Удалось, – кивнула Глаша. – Но информации много, подозреваемых до фига оказалось, и у каждого свой, вполне весомый, мотив. Умела Элеонора обидеть человека, оскорбить, задеть за самое больное. Так что не расследование, а поле непаханое: разбираться в мотивах всех обиженных, не имеющих железного алиби, и пытаться понять, кому хватило градуса ненависти, чтобы ее задушить, можно до морковкиного заговенья.
– Испугалась, когда ее нашла? – Разведов посмотрел на нее с искренним участием.
– В первый момент, конечно, оторопь взяла. Но чего-то в этом роде я ожидала.
