Через три дня скажешь, что решил — стоит ли со мной враждовать, или лучше договариваться.
И перевязала канал, который, наконец, нащупала, изящным бантиком из самой своей крепкой нити. Сознание Филиппа оказалось заперто в птичьем теле, пока этот узел не ослабнет. Или пока я сама его не развяжу.
Теперь можно и сеть убрать.
— Ты достаточно изобретательна. — Как только я, уставшая, развеяла путы, птица заговорила на обычном человеческом. Вполне знакомым мне голосом. Только сдавленным от натуги и злости.
— А как же. Наслаждайся, птенчик.
Повернулась и пошла обратно к палатке. То, что мне в спину проорали, я даже не стала мысленно переводить на русский матерный.
— Имран, где ты была? — Через пару минут навстречу мне выломился Инсолье, сразу осматривая меня на наличие травм.
— Да так, в кустики отлучилась ненадолго. — Я поправила платье и потерлась носом о его плечо.
— А чего тогда мне чуть полжопы не откусили? — по инерции возмутился муж, гневно ткнув пальцем в кабана. Хрюша угрюмо держал его за штаны и явно не пускал по моим следам. Кошки не было. Подозреваю, она отвлекала Паоло. — Чего я там не видел?!
Тут над моей головой пролетела знакомая тень и уселась на ветку сверху. Офигевший вконец козодой посмотрел на нас с некромантом и самым что ни на есть противнейшим голосом произнес:
— Сам такой! — рявкнули мы хором. Ошеломленно переглянулись и заржали.
— Подожди, — вдруг очнулся Инсолье. У него резко участилось дыхание и сердце забилось так, будто готово выпрыгнуть из груди. — Это же…
— А я вообще в этой ситуации с краю. Твоя жена захотела птичку. Ну как ей отказать? Теперь, пока она сама не захочет меня отпустить, придется следовать за вами. Помогать мудрыми советами, — заявила странная помесь курицы с ящером.
У меня от ужаса и возмущения чуть глаза на траву не выпали.
— Имран? — тихо спросил я, буквально чувствуя, как по спине поднимается табун болезненных мурашек. Прямо от той самой пентаграммы, шрамы от которой все еще были высечены на ягодицах.
— Врет, скотина, — спокойно пожала плечами святая сволочь. — Я всего лишь перекрыла ему возможность вернуться в человеческое тело. Чтобы в другой раз меньше к тебе приставал, гаденыш.
— Вернуться — перекрыла, угу. Остальное — нет. Радуйтесь, дети мои! — кивнул Филипп и распушил перья, став похожим на большой пестрый шар.
— Не хочешь остаться птичкой навсегда или пережить въяве ощипывание по перышку и обжарку на вертеле — расскажешь, как избавить моего мужа от любой связи с тобой.
