В ужасающем скачке над городом и за его пределами, невесомое создание излучает необычайную мощь. Оно мчится по черепичным крышам кварталов, сбегая в Сеттльмента с его рациональной геометрией, прежде чем стремительно летит в сторону безбрежных морских просторов и наконец останавливается....
Живых не обнаружил ни одного.
Несколько раз возвращался, теребил господина, чтоб очнулся. Тот не то чтобы был без сознания, но лежал неподвижно, смотрел в небо. Сначала по лицу всё текли слезы, потом перестали.
А незадолго до рассвета появился Тамба – просто пришёл через лес, со стороны расщелины, как ни в чем не бывало.
Сказал, что был на той стороне, убил часовых. Их оказалось всего шестеро.
– А почему вы не прилетели по небу, сэнсэй? – спросил Маса.
– Я не птица, чтобы летать по небу. С обрыва я спустился на матерчатых крыльях, этому можно научиться, – объяснил хитрый старик, но Маса ему, конечно, не поверил.
– Что здесь случилось? – спросил сэнсэй, глядя на лежащего господина и на руины дома. – Где моя дочь?
Маса рассказал ему, что случилось и где его дочь.
Дзёнин насупил седые брови, но, конечно, плакать не стал – он же ниндзя.
Долго молчал, потом обронил:
– Я сам достану её.
Тоже помолчав – столько, сколько предписывала деликатность по отношению к родительским чувствам, – Маса выразил беспокойство по поводу странного состояния господина.
– Он может двигаться, – ответил Тамба, ещё раз посмотрев на лежащего. – Просто не хочет. Пускай побудет так. Не трогай его. Я пойду разгребать обломки. А ты наруби дров и сложи погребальный костёр. Большой.
Так и смотрел быДо самого рассветаНа пламя костра.Ничего не ответил
Фандорин лежал на земле и смотрел на небо. Сначала оно было почти чёрное, подсвеченное луной.
Пока в ушах звучали последние слова Мидори («Farewell, my love. Remember me without sadness»[50]), а эхо у них было долгое, из глаз оледеневшего Эраста Петровича без остановки текли слезы. Однако постепенно эхо угасло, и слезы иссякли. Титулярный советник просто лежал на спине и ни о чем не думал – наблюдал, как ведёт себя небо.
Когда по нему, тесня голубизну, поползли серые тучи, над лежащим склонилось лицо Тамбы. Старый дзёнин, возможно, появлялся и раньше, но полной уверенности в этом у Фандорина не было. Во всяком случае, до сего момента Тамба не пытался заслонить собой небо.
– Хватит, – сказал он. – Теперь вставай.
Эраст Петрович встал. Почему нет?
– Пойдём.
Пошёл.
Он ни о чем не спрашивал старика – ему было всё равно, но Тамба заговорил сам.
