Автор
В самолете хлопают и улюлюкают, словно старик Меркури ожил со своими танцами. Вы с моей престарелой соседкой по бизнес-классу подмигиваете друг другу, она прижалась к витрине Картье из страха перед полетом — даже в таком уютном путешествии есть место для слез и молитв.
Двадцать шесть… Время перестает существовать, потому что Ни-ка ко мне оборачивается.
* * *Ника
Я лишаюсь дара речи и просто растерянно глазею на стоящего передо мной Максима, пока слезы продолжают по инерции катиться по щекам. Не получается у меня быстро сложить картину. Он ведь досмотр прошел, а оттуда, как известно, не возвращаются. Вернее, возвращаются, но только в концовках сопливых мелодрам. Может, забыл что-нибудь? Паспорт, наушники, пакет с мамиными пирогами?
И выглядит Максим странно: дышит тяжело, словно только бежал, зрачки расширены, лицо напряженное.
— Мы, наверное, с Игорем пойдем кофе взять, да, Игорь? — раздается сзади мамин голос. — Пойдем, пусть дети посекретничают.
— Я, может, послушать хочу. А то у меня дочь пятерых так насекретничала. И помои шереметьевские я терпеть не могу.
— Тогда чай с мятой и мелиссой поищем, — не сдается мама. — Пойдем-пойдем, Игореш.
Судя по удаляющемуся ворчанию, они все же уходят, и способность разговаривать постепенно ко мне возвращается.
— Ты чего… делаешь… здесь? — смотрю на вышитый логотип на футболке Максима, потому что мне становится стыдно за свой зареванный вид.
Его взгляд я чувствую на лице также отчетливо, как если бы он водил по нему пальцем.
— Я сегодня никуда не лечу.
В голове начинают звучать вступительные аккорды It must have been love(композиция группы Roxette, саундтрек к Красотке-прим. автора) путая мысли, и я невольно вцепляюсь в бахрому наспех натянутых джинсовых шорт, словно они могут помочь удержаться в реальности.
— Почему не летишь?
— Потому что контрабандист из меня получился херовый, и потому что канаты мешают.
От удивления я поднимаю глаза, встречаясь искрящейся темно-зеленой радужкой в обрамлении густых ресниц. Это сленг, что ли, какой-то? О чем он говорит?
— Какие еще канаты? — мой голос тихий и глухой. Сутки непрекращающихся слез все же не проходят даром.
Максим касается ладонью левой половины груди и дергает губы в тихой улыбке.
— Канаты, которые вот здесь.
Roxette прибавляет громкость, а солнечный свет надежды в отсыревшей груди расцветает так, что начинает слепить. Он на сердце сейчас указывает? Подразумевает то, что я хочу, чтобы он подразумевал?
— Я не совсем понимаю, что ты хочешь сказать, Максим, — деловито втягиваю в нос жидкие остатки недавней истерики. Женская интуиция безошибочно подсказывает, что сейчас преимущество на моей стороне, и я могу позволить себе побыть заносчивой стервой.
