Автор
Кобель, словно настроенная машинка, бежал к мусорным бакам — непосредственно сквозь забор, перегруженный сеточкой, через двор, где детский садик выглядит как рай в череде обычных улиц. Сигизмунд (имя характера) отвернулся от этого оазиса и продолжил свой путь.
М–да…
Может, девка — буддистка какая–нибудь? Или спятившая неоавестийка?
Сигизмунд налил себе в чашку кофе и вернулся в комнату, где лежала пленница.
Сел рядом, строго поглядел на нее, пытаясь придать взгляду многозначительность — как у эзотерических парней из «Третьего глаза», — и молвил громко и отчетливо:
— Будда! Харе Кришна!
Девка не пошевелилась. Глаза у нее были остекленевшие.
Померла, что ли? У, чудь белоглазая! Нет, вон моргнула.
Сигизмунд отпил кофе и грозно рявкнул:
— Эй, ты!
У девки из глаза выползла мутная слезина.
Сигизмунда замутило. Чего не выносил, так это слез, особенно бабьих. Он разозлился:
— И не фиг тут слезы лить! Сидела бы у себя в Чухляндии! Кофе будешь пить?
Не дожидаясь ответа, сунул чашку с кофе ей под нос. Девка оглушительно чихнула прямо в чашку.
— Тьфу ты, зараза!
Сигизмунд выдернул у нее из–под носа чашку и пошел ополаскивать. Только продукт зря извел. Еще не хватало потреблять кофе с ее чухонскими соплями и микробами.
Упрямая. «Лесные братья» — они все такие.
А чухонцы — они ненормальные. Вспомнился один инвалид. Воевал на Финской. На Карельском перешейке. Рассказывал: поначалу «кукушек» брали, подранив, и от советского гуманизма да дури российской в госпиталь тащили. Те уже в госпитале, подыхая, умудрялись напоследок припрятанной финкой медсестру убить — вот как. Потому и перестали потом живыми их брать, на месте кончали.
Тут мысль нехорошая Сигизмунда пронзила. А вдруг и эта нелюдь что–нибудь приберегает? Нож, к примеру. А то и похуже. В кофе, вон, ему чихнула, ущерб нанести норовя.
И тут, наконец, доперло до Сигизмунда, что ему особенно странным в девке показалось. Белья нижнего под нелепой одежкой у нее не было. Пока волок да кантовал — осознал.
Все бы ничего, будь наркушница своя, российская. Но девка была прибалтская. А прибалты, чистоплюи каких свет не видывал, еще при Советах улицы у себя с мылом мыли. Они, даже из ума выжив, без исподнего ходить не станут.
Так что здесь тоже странность таилась."
"Сделав себе еще чашку кофе, Сигизмунд пошел назад. Решил на всякий случай обыскать воровку.
