Автор
Кобель, словно настроенная машинка, бежал к мусорным бакам — непосредственно сквозь забор, перегруженный сеточкой, через двор, где детский садик выглядит как рай в череде обычных улиц. Сигизмунд (имя характера) отвернулся от этого оазиса и продолжил свой путь.
Кобели русские ей не нравятся! А кто ее сюда звал? Сидела бы себе за Нарвой и бед не ведала…
Обычно кобель, напустив лужу — а с ним такое случалось — вел себя немного иначе. Хозяина встречал, лежа на брюхе, и заранее щурился, ожидая побоев. Хвостом мел, чуть что — брюхо голое показывал: у собак лежачего не бьют. Это вам не люди.
— Та–ак, — грозно и с растяжкой начал Сигизмунд. — Вот, значит, ка–ак… А гуляли мы зачем? За кошками гоняться? Та–ак…
Кобель с готовностью пресмыкнулся. Вот ведь холуй.
Сигизмунд пошел за тряпкой. Подтер пол. Вымыл руки. Вернулся к пленной наркоманке. И только тут увидел, что подол у нее мокрый.
У себя дома, значит, мостовые с мылом…
Тут Сигизмунд сжал кулаки.
— Твоим денег не хватит, гнида, за тебя откупиться! Поняла?! Ты че, думаешь, раз русский — так и гадить можно? Ты у меня…
Девка вдруг начала краснеть. В глазах появилась ненависть. Совсем бешеными они стали. И заорала что–то в ответ. Поняла, видать. Долго орала. Замолчит, а после снова принимается.
И визгливо так, истерично.
И не по–эстонски она орала. Интонации другие. И не по–фински. Но все равно чудь белоглазая. Явно по–прибалтийски орет. Вон свистящих сколько.
А девка так надсаживалась — аж на тахте подпрыгивала. Чаще всего повторялось слово «двала».
Тут Сигизмунда осенило.
— Тебя что, Двала зовут? — Он оборвал ее гневную тираду. Ткнул в нее пальцем. — Ты, Двала!
Она окончательно рассвирепела. Замолчала, сопеть стала. Зенки белесые таращить.
— А что, — рассудил он, — красивое имя. Двала. А я — Сигизмунд. — Он ударил кулаком себя в грудь. И еще: — Сигизмунд — Двала, Сигизмунд — Двала…
До девки, вроде, что–то дошло. Пробилось, видать, в ее мультипликационный мир искусственных грез.
— Сигисмундс, — повторила она. — Харья Сигисмундс… Игхайта лант'хильд йахнидвала…
— Я те дам — «харя»! — обиделся Сигизмунд.
Она скорчила умильную морду.
— Харья! — сказала убежденно.
Стало быть, «харя» на ее языке вовсе не ругательство. А вот что?
— Что же мне с тобой делать–то?
Он достал из кармана золотую лунницу и покачал над ней, держа за ремешок.
Она вся так и встрепенулась. За лунницей глазами водить стала.
— Твое? Где взяла? Подарил кто или украла?
Понимал, конечно, что девка ему не ответит. Сам для себя говорил.
Тут девка, глядя на Сигизмунда, что–то моляще вымолвила. Отдать, небось, уговаривала.
