Автор
В провинциальном городке "Анонимные грешники" — особое конкурентное событие, когда родственников собиривают на похоронах. Соперничество за слезы превращается в балладу о неоспоримой эмоциональной силе, но все же есть некий предел даже для громких выкриков и истерических вздохи. В этой реалистичной атмосфере подчас становится жарко, будто ты сам хочешь раствориться в печали смертью....
Вместо этого я сжимаю рукоятку пистолета так, что побелели костяшки пальцев, и опускаюсь назад, пока не оказываюсь вплотную к нему, моя голова прижимается к его груди, моя задница прижимается к его промежности.
Его сердцебиение становится немного громче. Что-то шевелится в его брюках. Господи. Ничего, кроме тяжелого дыхания и напряжения, не наполняет машину, и хотя я чувствую, что могу умереть, я никогда не была более живой. Его руки сжимаются вокруг моих ребер. Губы касаются моей шеи.
— Как он чувствуется?
Я не знаю, говорит ли он о пистолете или о своем члене, который сейчас напрягается, чтобы проскользнуть между моими ягодицами.
Я сглатываю.
— Большим.
Он издает смешок, уткнувшись мне в затылок, отчего у меня по коже бегут мурашки. Опуская руки на несколько дюймов, пока они не касаются моих бедер, он притягивает меня ближе к своему телу, медленно поглаживая меня. Трение искрится, как провод под напряжением.
— Что теперь? — бормочет он, понижая голос на октаву.
Я отвечаю, выгибая спину и прижимаясь к нему.
Я чувствую себя в безопасности, в тепле. Возбужденно.
Пока осознание не обрушивается на меня со скоростью товарного поезда: Это должен был быть ты.
Это должна была быть дверь Анджело, к которой я побежала, когда услышала, что Заповедник Дьявола собираются снести. Я должна была упасть на колени у его порога, должна была вписать свое имя кровью внизу его контракта.
Это должен был быть он. Конечно, это было бы извращенное начало нашей истории, но я знаю, просто по тому, как он заставляет мое тело пылать, у нее был бы счастливый конец.
Я открываю глаза и делаю глубокий, прерывистый вдох. Тошнота скручивает мой желудок.
— Ещё не поздно, Сорока, — мрачно бормочет он. — Я могу прямо сейчас отвезти тебя обратно в Дьявольскую Яму, — его зубы царапают раковину моего уха. — Ты бы хорошо смотрелась в моей постели.
Мой стон слетает с моих губ, как растопленное масло. В другой жизни. Но я живу в этом мире, и в этом мире мне нужно спасти себя и своего отца. Стиснув зубы, как будто это поможет мне трезво мыслить, я беру пистолет и взвешиваю его в руках.
