Участковый инспектор Кротов проводил вечер под старым письменным столом. Над головой сверкали стопки бумаг и листовки с знаками ПДД, а рядом раскладывался таинственный мир документов, где каждая скрепка хранила собственную историю жизни или смерти.
Двуствольная тулка шестнадцатого калибра. В молодости Лукьян был заядлым охотником.
— Михаил Федорович… — Бирюков помолчал. — Не мог ли Федя Половников застрелить отца по… неосторожности?
Кротов пожал плечами:
— Как говорится, раз в год ружье само стреляет. Допускаю даже такое, что Степан сам от неосторожного обращения мог застрелиться. Потянул, скажем, заряженное ружье за ствол из саней, а оно бабахнуло. Такой случай в нашем селе имел место. Троша Головизнев чуть не отстрелил себе руку.
— Вот что, Михаил Федорович… — Бирюков побарабанил пальцами по столу.
Участковый чуть подумал:
— На обстоятельный разговор с ним трудно рассчитывать — очень замкнутый человек. Однако солгать никогда не солжет. По религиозной заповеди ложь считается большим грехом. Поэтому у Феди каждое слово — на вес золота.
— Это уже хорошо, — сказал Антон и поднялся."
"После ночного дождя солнечное утро выдалось ослепительно чистым и по-осеннему грустноватым.
Езда от Березовки до Серебровки даже на малой скорости заняла не больше пятнадцати минут.
Когда Бирюков с Кротовым вошли в ограду половниковского дома, Федор Степанович возле небольшого верстачка у крыльца насаживал на гладко выструганный новый черенок трехрожковые вилы. Антон давно не видел Половникова и невольно про себя отметил, как сильно тот постарел за последние годы.
