В усадьбе уже замерла тишина. Барон распахнул ставни, оглядывая темно-сапфировые облака над усадебной крышей, а затем снял очки, протирая их носовым платком и снова повесив на нос свой гордый подбородок. Гнев в его глазах ярче дня, готовый прорваться сквозь груди, словно сам фонтан победной надежды....
Вопреки своим привычкам он не стал над ним подшучивать и называл исключительно Вениамином.
Сам же Зверев на время позабыл про свой блокнот, где имелась дюжина телефонных номеров, набрав которые Павел Васильевич мог организовать себе воистину сногсшибательный вечер. Однако он всякий раз просто приходил домой, ужинал, читал свежие газеты и просто ложился спать, а утром отправлялся на работу.
Каждый день, как только Зверев входил в управление, дежурный тут же докладывал об этом Корневу, после чего тот лично звонил в кабинет оперативного отдела и вызывал капитана к себе.
Зверев всякий раз плел что-то оптимистичное, но при этом сам прекрасно понимал, что расследование зашло в тупик. Версия о том, что Ольга Соколовская все же причастна к кражам картин, предложенная самим Корневым, казалась капитану по меньшей мере нелепой.
«А вдруг Ольга не сама проникала в квартиру? Почему бы не допустить, что у нее был сообщник? Ведь картина, похищенная у Завадского, была найдена в доме Соколовской», – распинался Корнев, толкая подчиненного к действию.
Однако Зверев нутром ощущал, что все это полнейшая чушь. Он ждал чего-то нового, что обязательно должно было выплыть.
Наконец-то это произошло.
Когда в кабинет оперативного отдела вошел Леня Мокришин, на него никто особого внимания не обратил.
Сам Зверев, сжимая зубами папиросу, в очередной раз перечитывал заключение баллистической экспертизы, и мозги у него закипали. То обстоятельство, что он, будучи начальником отдела, усердно работал, а остальные бездельничали, не особо тяготило капитана.
